Тишина. Капля. Кашель. Тело на нарах — своё, тяжёлое, неподвижное. Прохор за стенкой дышал ровно. Связист кашлял. Всё то же, что и до — как будто ничего не менялось, как будто ничего не звало. Корнилов лежал и не знал — было или не было. Рука на кресте. Тёплый.
Пока тёплый — лежи. Когда остынет — вставай.
Не остыл. В эту ночь — не остыл.
Глава 10. Прошу помощи
Глава 10. Прошу помощи
Ноябрь 1916 года. Ставка — Румынский фронт.
Поезд шёл вторые сутки.
Николай сидел у окна — всегда у окна, в каждой поездке, с детства — и держал стакан обеими руками, и чай давно остыл, и подстаканник тоже, и серебро с монограммой — N и A, переплетённые — уже не грело пальцы, но он не ставил, потому что руки должны быть заняты. Руки, которые не заняты, тянутся к нагрудному карману, а в кармане — письмо, и он прочитал его вчера, и перечитывать незачем.
«Baby screams every night. Faces in the window. Приезжай, Ники. Я не знаю что мне делает.»
Описка. Аликс не допускала описок в русском, если было время проверить.
Мордвинов сидел напротив — с папкой на коленях, с блокнотом, с пером наготове. Не спал. Глаза красные, веко дёргалось — то, левое, третью неделю. Воротник кителя застёгнут криво, верхняя пуговица на одну петлю левее. Раньше Николай поправил бы — мягко, с улыбкой. Сейчас не стал. У всех воротник криво. У всех веко.
Два дня назад Алексеев принёс рапорт — мятый, карандашом, на обороте снабженческой ведомости. Не от штаба Румынского фронта — от начальника связи, потому что штаб не отвечал третьи сутки. Одиннадцать тысяч потерь за неделю. Две дивизии молчат. Из шести госпиталей работают два. И приписка внизу, другим карандашом, торопливее: «Люди не спят. Совсем. С октября. Прошу помощи.»
Алексеев стоял у стола и ждал. Николай прочитал, перечитал приписку, тронул усы. Сказал: «Я еду.» Алексеев начал: «Ваше Величество, фронт нестабилен, поездка...» — и не закончил, потому что Николай уже звонил, вызывая денщика.
Штаб молчит — значит, некому командовать. Некому командовать — значит, должен он. Лично. Не телеграммой, не полковником — собой. Если император не едет туда, где хуже всего, он не император, а подпись на бумаге.
Отец учил. Вечерами в Гатчине, после ужина, когда мать уходила и они оставались вдвоём, и отец говорил тихо, как говорил только с ним. Про Дунай, про Рущук, про людей, которых война показывает насквозь. Про интенданта, который продавал солдатский хлеб. Про полковника, который пил на позициях, — и отец не сказал ему ни слова, только посмотрел, и полковник подал в отставку в тот же день. «Запомни, — отец сказал. — Кричать не нужно. Если ты прав — достаточно смотреть. Крик — для тех, кто не уверен.»
Николай запомнил. Тридцать семь лет назад запомнил, и с тех пор — ни разу не кричал.
Теперь — вагон, стук колёс, и бумаги на столике стопкой, и стопка росла с каждой станцией, потому что на каждой станции вестовой вносил конверты, и конверты были разные: казённые, полевые, шифровальные с красной полосой, один в мятом пакете, заклеенном хлебным мякишем, и от этого пакета пахло сырой землёй, не садовой, не огородной, а той, глубокой, подвальной, которой на бумаге быть не может.
Николай перебирал с утра. Остальные фронты — по дороге, как всегда. Карандашом, на полях, мелким почерком.
Фронтовые сводки — четыре штаба.
Юго-Западный, двадцать пятый корпус Корнилова, — стабильно. Потери на сорок два процента ниже, на участках со священниками — ещё ниже. Система работает. Его указ.
Западный — держится, священников не хватает, просят ещё двадцать.
Северный — перебои со снабжением, тиф в двух дивизиях, но фронт стоит.
Кавказский — Юденич докладывает: «устойчиво, взаимодействие с противной стороной в целях совместного противодействия угрозе». Николай перечитал. Взаимодействие с противной стороной. Юденич воюет вместе с турками. Не против — вместе. Без приказа, без согласования, по собственной инициативе. Потому что там — не до приказов, и не до войны между людьми, когда то приходит каждую ночь с обеих сторон.
Записал на полях: Юденич — отметить. Обсудить с Алексеевым.
Месяц назад это было бы немыслимо. Месяц назад Юденич пошёл бы под трибунал — сговор с противником, измена. Сейчас — Николай записал и перевернул страницу. Враг теперь один. У всех — один.
Четыре фронта — четыре рапорта. Рутина. Система работает.
Румынский рапорт лежал отдельно — не в стопке, в нагрудном кармане, рядом с письмом Аликс. Николай достал его, развернул, перечитал. Третий раз за сутки. Одиннадцать тысяч. Штаб молчит — уже семь суток, не пять: два дня в дороге. Священников сорок семь из трёхсот. И приписка — та, от которой он сел в этот поезд: «Прошу помощи.»