Громов подошёл — не спрашивая, услышал сам или Пашков сказал — и встал рядом. Посмотрел. Папироса в зубах незажжённая, руки в карманах — глубоко, по запястья, и плечи чуть подняты.
— Жечь, — Громов сказал.
— Нечем.
Тишина. Из-за второго поворота доносился стук молотка — латали настил. Связист кашлял — далёкий, мокрый.
— Настил разобрали позавчера, — Громов сказал. — На тех двоих ушло всё. На этих — ни доски.
Корнилов накрыл Ефимова шинелью. Шинель легла на кулак и приподнялась бугром — ровным, неподвижным. Встал с корточек, колени хрустнули.
— Керосин, — Громов сказал. Тихо, одними губами, чтобы Мухин не слышал. — На той стороне. Третья линия. Ефимов сам докладывал.
Корнилов достал тетрадку и открыл на записи той ночи — когда Ефимов сидел на том ящике и докладывал, а Корнилов записывал, карандашом, медленно, потому что рука хотела остановиться. Склад: керосин, несколько бочек. Блиндажи — дерево, разбирать можно. Занимать нельзя. Возвращаться — за ресурсами — необходимо.
— Сальников, — сказал. — Пусть зайдёт.
Громов кивнул и ушёл. Корнилов слышал, как шаги удалялись по настилу — тяжёлые, ровные, хозяйские. Солдаты у бруствера подобрались, когда он прошёл мимо: один затушил папиросу, другой выпрямил спину.
Корнилов вернулся в блиндаж. Сел за стол, разложил карту. Карандашом — немецкие позиции, перерисованные с полевой трёхвёрстки: первая линия, вторая, ход сообщения, третья. Между второй и третьей — то, о чём Ефимов рассказывал неживым голосом, сидя на этом ящике, потирая руки о колени. Пирамидки. Символы. Дьяков.
Свеча горела ровно. Пламя не качалось — воздух в блиндаже стоял, как вода в колодце. Пахло землёй и воском. Корнилов курил, смотрел на карту и ждал Сальникова. Карта показывала линии, расстояния, условные знаки — всё то, что было правдой в октябре, когда за линиями сидели немцы с пулемётами. Условного знака для пирамидок из голов не придумали.
Сальников пришёл через полчаса. Корнилов слышал его шаги — осторожные, лёгкие, не громовские — и голос Прохора у входа: «Проходи, ждёт.»
Вошёл. Встал у двери. Козырнул.
Четвёртые сутки без сна обтянули скулы, вдавили глаза в тени — и двадцати одного ему никто бы не дал. Руки вдоль тела — пальцы чуть подрагивали, мелко, и Сальников прижимал их к бёдрам, думая, что незаметно. Заметно.
— Вольно. Садись.
Сальников сел на ящик. Тот самый. Посмотрел на него — быстро, мельком — и отвёл глаза.
— Дорогу помнишь?
Сальников кивнул, и кивок вышел медленным, тяжёлым, как будто голова весила больше, чем вчера.
— До какой линии?
— До третьей, ваше превосходительство. Дальше не ходили.
— Склад — где именно?
Сальников наклонился к карте и ткнул пальцем. Ноготь обломан, под краем — полоска тёмного, маслянистого, которое не отмывалось. У Ефимова было такое же.
— Блиндаж, третья линия, справа по ходу сообщения, за поворотом. Бочки у стенки, пять или шесть. Полные — я по одной стукнул, глухая.
Корнилов смотрел на палец, на карту, на линию хода сообщения между второй и третьей — того хода, где Дьяков шёл за ними и перестал идти.
— Как обойти пирамидки?
Сальников побледнел — губы стали того же цвета, что кожа, лицо ровное, восковое.
— Боковой ход, — Сальников сказал. Голос ровный, рабочий — держался. — Правее основного. Узкий, низкий, нужно пригибаться. Обшивка дубовая, крепкая. Выходит к третьей линии, к складу. Мимо второй — мимо... того — не идёт.
— Ты проверял?
— Мы по нему шли обратно, ваше превосходительство. Когда... после. — Сальников смотрел на карту, не на Корнилова. — Чисто. Жижа в стенках есть, но мелкая, тонкая. Лиц — нет.
Корнилов отметил на карте — карандашом, пунктиром: боковой ход, склад. Расстояние от своих позиций — верста, полторы. Днём, ротой — туда и обратно за три часа, если не задерживаться.
Громов заглянул в блиндаж. Посмотрел на карту, на пунктир.
— Может, сначала Сирко положит серию? Разнести там всё к чёртовой матери, потом идти.
— Керосин на третьей линии, — Корнилов сказал. — Пять бочек. Одно попадание — и жечь Ефимова нечем.
Громов посмотрел на карту. На пунктир, на крестик у третьей линии. Кивнул.
— Ногами, значит.
— Ногами.
Связист вызвал Ольховку. Романовский слушал — привычно, без пауз. Корнилов диктовал: артиллерия в готовности, резервную роту на позицию для прикрытия, обоз ближе. Романовский записывал. Потом — тише: «Потери по корпусу за неделю, Лавр Георгиевич. Семнадцать убитых, двадцать шесть раненых. Четверо — свои руки.» Пауза. «Сжигаете?» — «Сжигаем, Иван Павлович.»