Земля была не та.
Корнилов остановился у первой щели и посмотрел. Между досками, в полоске шириной в палец, виднелось то, что должно было быть грунтом. Цвет — другой. Не бурый, не глинистый. Бледный, ровный, гладкий. Как будто за доской — не земля, а что-то, что когда-то было кожей.
Присел на корточки. Посмотрел ближе. Щель — узкая, тёмная. За ней — поверхность: гладкая, чуть влажная, с порами. И на этой поверхности — складка. Мелкая, ровная. Складка кожи. Или ткани.
Встал. Пошёл дальше, вдоль стенки. Следующая щель — то же. Бледное, гладкое, с порами. Дальше — то же. И дальше.
На пятой щели Корнилов увидел ухо.
Человеческое, прижатое к доске изнутри, вдавленное в землю — маленькое, восковое, с мочкой, в которой была серёжка или прокол, трудно разобрать. Ухо было частью стены. Не прижато к ней — вросло, вплавлено, как пуговица в грунт.
Пошёл дальше. Медленнее. Смотрел в каждую щель.
Пальцы — в одной, скрюченные, вдавленные в глину, ногти целые. Лоб — в другой, гладкий, с залысиной, с морщиной над бровью. Пуговица мундира, вросшая в землю, — латунная, с орлом, тусклая. Подбородок, скула, край воротника. Обшивка прогнулась в этом месте — чуть, на полпальца, — тело за доской давило наружу.
Три дня назад Ефимов докладывал: жижа в стенках, лица в жиже. Жижи больше не было.
Сальников стоял в трёх шагах позади. Не подходил ближе. Лицо — белое, плоское, неподвижное.
— Этого не было, — сказал. Тихо. — Жижа была. Тёмная, на стенках. А это...
Не договорил.
Корнилов посмотрел в следующую щель. Глаз. Открытый, влажный, с мутной радужкой. Смотрел прямо на Корнилова.
Корнилов не отступил. Стоял и смотрел. Глаз — человеческий, в земле, за доской, в стене траншеи — смотрел на него, и зрачок был живой, тёмный, с отражением тусклого неба. Не мёртвый. Не стеклянный. Живой.
Корнилов сделал шаг вправо. Глаз двинулся — медленно, тяжело, как будто глазное яблоко поворачивалось в грунте, а не в глазнице. Проследил. Остановился на Корнилове. Смотрел.
За спиной — сдавленный звук. Кто-то из солдат увидел тоже. Корнилов обернулся: рядовой стоял у противоположной стены, отшатнувшись, винтовку прижал к груди, рот открыт, но молчал. Смотрел в щель между досками — туда, где на него смотрело что-то, что три дня назад было немецким солдатом.
— Не стрелять, — Корнилов сказал. Тихо, ровно. — Не трогать. Не задерживаться.
Солдаты прижались к середине траншеи — подальше от стен. Шли по настилу осторожно, плечи втянуты, руки с оружием. Между досками обшивки — с обеих сторон — щели, и в щелях: кожа, ткань, латунь, пальцы, и кое-где — глаза. Не все открытые. Не все живые. Но те, что были открыты, — следили. Следили — поворачивались вслед проходящим, медленно, тяжело.
Корнилов присел, посмотрел на настил. Между досками, в щелях, — то же. Не земля. Спрессованная плоть, ткань мундира, каблук сапога, вросший в доску снизу. Тепло шло оттуда — ровное, мерное, с интервалом в пять-шесть секунд. Не пульс. Но похоже.
Записал: 1-я линия. Тела не исчезли — впитались в стены и грунт. Земля за обшивкой = тела. Настил = тела снизу. Глаза открыты у некоторых — живые, следят. Жижа из доклада Ефимова = промежуточная стадия? Стены тёплые, пол тёплый.
Отметил на карте: крестик у первой линии, пунктир к боковому ходу.
— Сальников. Веди.
Боковой ход начинался за третьим блиндажом — узкий, низкий, с дубовой обшивкой, в которой каждая доска была пригнана к соседней без зазора. Пришлось пригнуться: потолок давил, плечи задевали стенки. Здесь — земля. Обычная, мёрзлая, ноябрьская. Ни кожи за досками, ни глаз в щелях. Крест на груди оставался холодным, но ледяным не стал. Сальников шёл впереди, фонарь в руке — тусклый, керосиновый, язычок пламени прыгал от шагов. Тени ходили по стенам, длинные, короткие, длинные. Никто не говорил. Двенадцать человек шли за фонарём — каждый смотрел в щели между досками и каждый проверял: земля? Земля.
Склад — блиндаж за поворотом, третья линия. Дверь деревянная, просевшая на петлях. Громов толкнул — скрипнула. Внутри — бочки. Пять штук, в ряд, у дальней стенки. Корнилов подошёл, стукнул кулаком по жести. Глухой гул — полная. Вторая — так же. Запах керосина — резкий, знакомый, и Корнилов вдохнул глубже, чем нужно.
Рядом с бочками — штабель досок, сухих, крепких, уложенных аккуратно. Топоры на стене, два, на крючках.
— Забираем, — Корнилов сказал. — Бочки катить по ходу, доски на плечах. До первой линии, оттуда — через ничейную.
— Сколько ходок? — Громов спросил.
— Три, может четыре. — Корнилов достал часы. Щёлкнул крышку.