— Куда её? — спросил.
Корнилов посмотрел на Громова, на Василия, на икону. Трещина шла через лик — от угла к углу. Глаза Богородицы смотрели из-под неё, спокойные, тёмные.
— На бруствер, — сказал. — Сегодня ночью.
Связист вызвал Ольховку. Романовский: «Икону — в штаб. Здесь безопаснее.» Корнилов: «На бруствер. Здесь передовая, здесь нужнее.» Пауза. «Есть, Лавр Георгиевич.»
Поставили икону, когда серое начало темнеть. Громов вбил два кола в бруствер, между мешками, прикрутил проволокой поперечину. Корнилов поставил сам: взял обеими руками, поднял, прислонил к поперечине. Доска стояла ровно, трещиной к небу. Богородица смотрела на ничейную, на ту сторону, откуда каждую ночь шли мёртвые.
Василий встал рядом с иконой. Крест в руке — тот, оловянный, потёртый. Начал читать. Голос негромкий, рабочий, — тот голос, который Корнилов слышал каждую ночь, от которого воздух густел и твари замедлялись. Сейчас — не для боя. Для начала.
Солдаты подтягивались. Кто с бруствера, кто из блиндажей, кто из-за поворота — молча, по одному, без приказа. Стояли, смотрели на икону. Лица бледные, глаза красные, руки с оружием. Кто-то крестился. Кто-то просто стоял. Один — молодой, безусый, месяц на фронте, — опустился на колени, прямо в грязь, и стоял так, губы двигались. Никто не сказал ему встать.
Корнилов стоял в стороне, у стойки, и смотрел не на икону — на людей. Считал. Привычка. Тридцать шесть — те, кто остался. Четверых не хватало: двое ушли в немецкий настил, двое — на ничейной. Имена знал. Записал утром.
Темнело. Серое наливалось чернотой — сверху, от краёв, к середине, как чернила в воде. Ветер стих. Тишина — та, ночная. Корнилов проверил наган, тронул крест. Холодный.
Первые пришли через два часа.
Корнилов услышал раньше, чем увидел: шорох по грязи, далёкий, мерный. Потом — движение в темноте, за проволокой. Фигуры. Десять, двадцать — считать перестал, когда счёт перевалил за тридцать. Шли оттуда, с немецкой стороны, из тех позиций, которые утром ели людей.
Василий читал. Солдаты стояли на бруствере, стволы через мешки. Привычная картина — как каждую ночь, как всегда.
Фигуры подошли к проволоке. К своей, немецкой — той, рваной, смятой. Прошли через неё.
Вышли на ничейную. Шли.
И — остановились.
Не все сразу. Первые — те, что шли впереди, — замедлились на четвёртой сотне шагов от иконы. Корнилов видел в бинокль: походка менялась. Шаг тяжелел, как будто грязь стала гуще, как будто ноги увязали глубже. Второй ряд — тоже. Третий — тоже. К третьей сотне шагов передние мертвяки встали.
Стояли. Покачивались. Не падали, не шли — стояли, как столбы в грязи, и головы поворачивались медленно, из стороны в сторону, как будто искали обход.
На флангах — другое. Там, где икона была далеко, за семьдесят шагов от бруствера, — мертвяки шли как обычно. По левому — десяток, прорвались к проволоке. Второй взвод встретил огнём — далёкая, отрывистая пальба, крики, голос взводного: «Огонь! Левее! Левее!» По правому — трое, перевалили через мешки. Снимали штыками. Привычно, как каждую ночь.
Но центр стоял.
Перед иконой, перед Василием, который читал без перерыва, перед тридцатью стволами на бруствере — центр стоял. Мертвяки на ничейной не двигались. Стояли, покачивались, поворачивали головы. Пять минут. Десять. Двадцать. Потом — медленно, тяжело, как будто кто-то потянул их за верёвки, — повернулись и пошли обратно. В темноту. За проволоку. На ту сторону.
Корнилов опустил бинокль. Посмотрел на Василия — тот стоял рядом с иконой, крест в вытянутой руке, губы двигались, голос сел, но шёл. Рядом с ним — тепло. Тёплый воздух, тёплая земля под ногами, тёплый бруствер.
Семьдесят шагов.
Корнилов прошёл вдоль позиции и считал. От иконы — шаг, другой, третий, ладонь на стенке: тепло. Десять — тепло. Двадцать — тепло. Сорок — тепло, но слабее. Пятьдесят — на грани. Шестьдесят — прохладно. Семьдесят — холод, тот самый, подвальный. Вернулся: на пятидесятом шаге от иконы — тепло обратно.
Записал: Икона. Радиус тепла — 70 шагов (~50 саженей). Мертвяки остановились на ~300 шагов от иконы, развернулись. Фланги (>70 шагов от иконы) — атака обычная, отбита. Центр — полная блокировка. Впервые.
Бой на флангах кончился — когда, Корнилов не знал. Часы стояли. По ощущениям — через час, может два. Наташа и Зотов перевязывали — трое раненых, лёгкие: рваная на плече, ушиб рёбер, содранная кожа на руке. Наташа работала молча, руки шли ровно, и когда закончила последнего, выпрямилась, вытерла руки о передник и посмотрела на икону — далеко, за тремя поворотами, не видно, но направление знала.