Братия молилась посменно. Четыре часа на коленях — четыре часа сна. Двенадцать монахов, три послушника, настоятель. Разбиты на четыре смены, по четыре человека. Днём и ночью — всегда четверо в храме, на каменном полу, перед иконостасом, и голоса шли непрерывно: один замолкал — другой подхватывал, как передают свечу из руки в руку, чтобы не погасла. Настоятель, отец Геннадий, говорил: пока молимся — стоим. Замолчим — падём. Сергий верил ему. Отец Геннадий не лгал никогда — ни до кошмаров, ни после.
Сергий был послушником — год в обители, пострига не принимал. Двадцать два года. До монастыря — деревня под Калугой, изба, отец с матерью, старшая сестра. Мать умерла три года назад, зимой, от воспаления лёгких. Отец — в прошлом году, тихо, уснул и не проснулся. Сестра вышла замуж, уехала в Тулу. Сергий остался один, и одиночество привело его сюда — к камню, к молитве, к тишине, которая тогда была тишиной, а не тем, чем стала после.
Его смена — ночная. С полуночи до четырёх. Самая тяжёлая: тело хочет спать, колени на камне горят, и темнота за окнами — густая, плотная, без звёзд, без луны, — давит, и от этой темноты хочется закрыть глаза, но закрывать нельзя, потому что если закроешь — увидишь.
Сергий встал на колени перед иконостасом. Лампады горели — семь, тусклых, масляных, и свет от них ложился на лики золотыми пятнами, и тени стояли по углам, и камень под коленями был холодный, всегда холодный, даже летом, и от этого холода ныло в суставах, и ныло по-старичьи, как не должно ныть в двадцать два. Рядом — брат Тихон, пожилой, с бородой до пояса, губы шевелились беззвучно. По другую сторону — брат Павел, молодой, как Сергий, только из семинарии, бледный, с красными глазами. Четвёртый — отец Макарий, старший смены, сидел на скамье у стены: ему разрешали сидеть, колени не держали, семьдесят три года.
Сергий читал. Псалом девяностый, тот, который настоятель назначил для ночных смен: Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Слова шли привычно, заученно, сами — и голос выходил ровный, негромкий, рабочий, не молитвенный, а именно рабочий, как у плотника, который строгает десятый час. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни. За окнами — темнота. Серое небо, которое днём висело низко, ровно, без просвета, — ночью становилось чёрным, и в черноте не было ничего, ни звука, ни движения, и это было хуже, чем если бы было, потому что ты знал: они там. За стеной. Обтекают.
Час. Полтора. Колени горели, и Сергий переносил вес с одного на другое, и камень под коленями нагрелся от тела, и тепло было единственным, что он чувствовал, кроме слов, которые шли из губ одно за другим, одно за другим. Брат Тихон читал рядом — голос густой, низкий, как из бочки. Брат Павел — тоньше, выше, с дрожью, которую прятал, но Сергий слышал. Отец Макарий на скамье — шёпотом, одними губами, но шёл.
Два часа.
Тишина изменилась.
Сергий не сразу понял — что. Слова шли, губы двигались, голос не прерывался. Но что-то в тишине между словами стало другим, как будто воздух в храме загустел чуть, как будто стены сдвинулись — не внутрь, не наружу, просто — стали ближе. Лампады горели ровно. Тени не двигались. Камень под коленями — тот же.
Сергий читал. Падут от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится.
Голос.
Не из храма. Из-за стены — из-за северной, трёхлокотной, каменной, которая стояла пятьсот лет. Из-за неё — голос. Тихий, негромкий, на самом дне слышимости. Женский.
— Серёженька.
Сергий не остановился. Губы шли дальше, слова шли дальше, не приближится — но внутри что-то дёрнулось, как будто крючок зацепил под рёбрами и потянул. Голос. Этот голос. Он знал этот голос, как знают собственное дыхание: не помнишь, когда услышал первый раз, просто — был всегда.
— Серёженька, выйди. Я тут.
Мать. Мать, которая умерла три года назад, зимой, на Крещение. Гроб опускали в мёрзлую землю на верёвках, верёвки скрипели. Снег падал на крышку, таял, стекал. Сергий стоял у могилы и не уходил.
— Холодно мне, Серёженька. Выйди. Я жду.
Голос — тот самый. Мягкий, тёплый, с калужским оканьем, которое она не потеряла, хотя отец смеялся и говорил «ну что ты, Настя, как деревенская». Голос, которым она звала ужинать, которым пела колыбельную, которым говорила «не бегай по лужам, простудишься». Этот.