В Ольховку вернулись затемно.
Прохор ждал у крыльца — накрытый стол, щи в чугунке, хлеб, чайник. Молча принял шинель, молча поставил сапоги к печке. Корнилов ел — быстро, не чувствуя вкуса. Думал: четвёртый полк. Горяинов с трясущимися руками. Мальчик у стенки. Чистый котелок. Священника нет.
Потом — рапорты. Стол, лампа, бумаги. Романовский принёс папку — толстую, вечернюю. Сводки от дивизий. Всё одно: без перемен. Обстрел — вялый, потерь нет. Разведка — тихо. Корнилов подписывал, откладывал, брал следующий. Та же работа, тот же вечер.
Связист постучал около девяти.
— Ваше превосходительство. Телеграмма из штаба фронта.
Корнилов взял листок. Карандаш, торопливый почерк, дважды подчёркнуто: Получены донесения из района Ковеля. Частям 8-й армии приказано повысить готовность. Подробности — телеграфом, утром. Характер угрозы — НЕВЫЯСН.
Невыясн.
Он перечитал. «Характер угрозы» — штабное, понятное. «Невыясн.» — штабное, непонятное. Штаб фронта не пишет «невыяснен» — штаб пишет «артиллерия», «пехота», «конница», «газ». Конкретика. «Невыясн.» — значит, не знают. Если штаб фронта не знает — значит, что-то не так.
Отложил листок. Взял второй — от начальника разведки корпуса, по телефону, записано ординарцем: Перехват передач противника на нашем участке — активность снижена. За последние сутки — три передачи вместо обычных двенадцати-пятнадцати. Содержание — шифрованное, дешифровке не поддаётся. Рекомендую усилить наблюдение.
Три передачи вместо пятнадцати. Немцы уходят, австрийцы нервничают, связь пустеет. Утром — снятые полки. Вечером — «невыясн.» Картина складывалась — и картина была такая: что-то происходит на западе, и это что-то настолько серьёзно, что восточный фронт для противника перестал существовать.
Романовский стоял у двери, ждал.
— Подготовьте приказ по корпусу, — Корнилов сказал. — Повышенная готовность с завтрашнего утра. Усилить наблюдение на западном направлении. Разведке — работать.
— Есть.
Романовский ушёл. Корнилов сидел над телеграммой. Невыясн. Одно слово. Семь букв. Штаб фронта не знает, чего боится.
Встал. Вышел.
Ночь стояла тихая, безветренная. Бабье лето задержалось, и воздух пах палой листвой и дымом из трубы — Прохор топил. Небо было чёрное, глубокое, в звёздах — густых, ярких, каких не замечаешь, когда некогда. Корнилов стоял на крыльце и замечал. Что-то заставило поднять голову — не тактически, не разведчик на маршруте. Просто. Звёзды. Тишина. Палая листва.
Стоял и смотрел на запад. За селом — поле, тёмное, за полем — лес, за лесом — фронт. Где-то за фронтом, за австрийскими окопами, за Ковелем, за Варшавой — что-то. «Невыясн.» Два снятых полка. Пустеющий эфир.
Минуту стоял. Может, две.
На горизонте — далеко, на самом краю, — что-то. Не вспышка. Вспышки он знал — белые, жёлтые, оранжевые, короткие. У этого не было цвета. Полоса по горизонту, широкая, — и в голове стало мутно, как будто воздух загустел, и захотелось отвернуться, закрыть глаза, не смотреть. Корнилов моргнул — и ничего. Горизонт тёмный. Звёзды на месте. Как будто не было.
Рука лежала на нагане. Когда достал — не помнил.
Стоял на крыльце. Смотрел на горизонт. Тёмный. Пустой. Звёзды горели. Листвой пахло. Ночь была обыкновенная осенняя ночь, в которой ничего не случилось. Только в затылке гудело — тихо, на самом дне, как после контузии.
Убрал руку. Постоял ещё.
Тронул крест в кармане.
Ледяной.
Тридцать лет — тёплый. С юнкерского. С деда. Утром, днём, у Василия за чаем, на обходе, у Громова, у Рашида — тёплый. Сейчас — ледяной. Будто пролежал в снегу.
Корнилов убрал руку. Посмотрел на запад. Темнота, тишина, звёзды.
Зашёл в избу. Лёг. Не разделся. Наган — рядом, на табурете. Лежал с открытыми глазами и слушал тишину — деревенскую, с далёким лаем собаки и скрипом ставни.
Крест в кармане не грел.
Глава 2. Телеграммы
Глава 2. Телеграммы
25 октября 1916 года. Ставка, Могилёв.
Подъём в шесть, как всегда. Двадцать пять папирос на день — первую выкурил у окна, пока денщик готовил бритвенный прибор. За окном — двор Ставки, мокрый булыжник, часовой у ворот, телеграфные столбы. Небо обложное, низкое, октябрьское.
Умылся, причесал бороду, подровнял ножницами — денщик точил их каждую неделю, и лезвия ходили гладко, и волосы падали в раковину, и вода уносила их, и это было правильно, и каждое утро одинаково. Надел форму: китель, ремень, сапоги. Посмотрел в зеркало — борода ровная, усы на месте. Хорошо. Вышел.