Денщик принял шинель. Тяжёлая, мокрая, она повисла у него в руках, и от неё пахло — грязью, потом, и ещё тем земляным, подвальным, которого в этом доме не должно быть. Капало на мрамор. Бурые капли на белом полу. Денщик посмотрел на капли, на Николая, унёс.
Наверх. По лестнице, по ковру — мягкому, глушащему шаги, после недели, когда каждый шаг хлюпал и чавкал, ковёр под сапогами казался неправильным, слишком мягким, как будто пол подаётся. Не подавался. Просто — ковёр.
Ванная. Горячая вода из крана — и Николай плескал на лицо, на шею, и вода была горячей, и от неё кожу свело — не от холода, от тепла, от контраста, — и он плескал, и плескал, и пар шёл от раковины, и зеркало запотело. Вытер. В зеркале — он: круги под глазами, морщины у рта, борода отросла неровно, и щетина на скулах, и усы растрепались.
Пригладил — двумя пальцами, от центра к краям, медленно, как каждое утро. Подровнял бороду ножницами — мелкими, маникюрными, с золотыми ручками, которые Аликс подарила на Рождество три года назад, и ножницы были привычные, и от них пахло металлом и туалетным столиком Аликс. Побрился — щёки, шею. Мыло пахло лавандой. Полотенце — чистое, мягкое, и когда он прижал его к лицу и вдохнул, то вдохнул прачечную, крахмал, и все запахи, которые существовали в мире до октября.
Китель — чистый, из шкафа. Одеколон, стирка. Пуговицы сверху вниз, по порядку, пальцами, которые не тряслись. Одёрнул. Человек в зеркале был похож на императора. За четыре дня до этого зеркала — не был.
Аликс ждала в сиреневой гостиной.
Кресло на колёсах стояло у окна, за которым шёл снег, и снег ложился на стекло и таял, и по стеклу текли дорожки, и в дорожках дрожал жёлтый свет фонаря. На столике рядом — чашка, остывший чай, блюдце с нетронутым печеньем. Плед на коленях — тот, шотландский, от Виктории, вытертый на сгибах, с бахромой, которая когда-то была длинной. В гостиной пахло сиренью — Аликс, её духи, те, что двадцать лет, — и воском от свечей, и чуть-чуть камфорой, от мази, которой она натирала колени.
Аликс сидела прямо — спина ровная, даже в кресле, даже после ночей без сна, — и руки лежали на подлокотниках, и на безымянном пальце правой — кольцо, обручальное, которое Николай надел ей в ноябре девяносто четвёртого, в Зимнем, и которое она не снимала ни разу.
— Ники.
Тихо. По-русски, с акцентом, который не уходил и не уйдёт. Протянула руки — обе, ладонями вверх, и Николай подошёл и взял их, и наклонился, и поцеловал в лоб, как целовал каждый раз после каждого отъезда, и лоб был горячий, и Николай закрыл глаза и стоял так, наклонившись, и не выпрямлялся, и ресницы были мокрые, и он не вытирал. Секунду, другую, третью.
— Ники, — сказала снова. Тише. — Ты устал.
Не вопрос. Она видела — круги, морщины, осунувшееся лицо — и не спрашивала.
Выпрямился. Сел рядом, на тот стул, который стоял у кресла всегда — его стул, для его визитов, для вечеров, когда он приезжал из Ставки и они сидели здесь, и пили чай, и разговаривали, или не разговаривали, или он читал вслух, и она слушала. Двадцать два года.
Тронул усы — двумя пальцами, от центра к краям. Привычка.
— Как он? — спросил.
Аликс не ответила сразу. Пальцы на подлокотнике сжались — побелели на костяшках, разжались. Посмотрела в окно, на снег, на дорожки по стеклу.
— Каждую ночь, Ники. — Помолчала. — Каждую.
Николай взял её руку. Тёплая, сухая, тонкая — и кольцо на пальце, и Николай тронул кольцо, повернул, привычка, и Аликс не убрала руку, и они сидели, и за окном шёл снег.
— Я видел на фронте, — сказал. — Один священник с иконой — и люди спят. Впервые за месяц. Привезу из Почаева, из лавры, с намоленностью...
Аликс повернулась от окна. Лицо — красивое, усталое. Круги под глазами тёмные. Морщинка между бровей, которой два года назад не было.
— У нас есть иконы, Ники. Три священника. Двенадцать икон, некоторым двести лет. — Пауза. Пальцы сжали его руку. — И он кричит.
Тишина. Снег за окном. Часы на камине — мерно, ровно.
— Привезу, — повторил. Тише. — Из Почаева. Другую. Старше.
Аликс сжала его руку и не ответила. Смотрела на снег. Николай смотрел на неё — на профиль, на шею, на плечи под шалью, — и сидел, и держал руку, и снег шёл за стеклом, и часы тикали, и было тихо.