— Ушли, — подтвердил. Тихо.
Алексей смотрел на него — и на лице было то, чего не было месяц: не покой, не улыбка, а что-то перед ними. Как будто тяжесть, которая давила каждую ночь, — отступила. На шаг. На один.
Николай сидел и держал его руку и не понимал — почему. Молитва не работала. Иконы не работали. Три священника не работали. А он встал, подошёл к окну, и —
Не додумал.
Достал дневник. Перо.
Погода пасмурная. Алексей спал спокойнее. Читал вслух.
Закрыл. Промокнул.
Глава 13. Духовник
Глава 13. Духовник
Конец ноября 1916 года. Юго-Западный фронт.
Смену Василию привезли на третий день после иконы.
Корнилов пил чай — кипяток с сахарином, жестяная кружка обжигала пальцы, — когда Прохор заглянул: подвода из тыла, с ней офицер и священник. Поставил кружку, натянул ремень, проверил наган и вышел.
Утро лежало на траншее привычным серым — не светом, не сумерком, а ровной серостью, от которой тени не падали, а грязь на стенках блестела одинаково. За три дня с иконой позиция изменилась: солдаты двигались спокойнее, голоса стали громче, кто-то латал обшивку, кто-то кипятил воду — звуки обычной жизни, которые Корнилов почти забыл. Кошмары не ушли — вне радиуса иконы по-прежнему кричали во сне, — но те, кто спал в семидесяти шагах от бруствера, просыпались сухими.
Подвода стояла у хода сообщения. Поручик этапной службы козырнул, протянул два конверта — один с печатью Синода, уже вскрытый: Романовский в Ольховке прочитал первым, расписался в получении и переправил сюда. На обороте — его рукой, мелко: Л.Г., прочтите. Разослал копии по полкам, как предписано. Прошу обратить внимание на п. 4 — «нехристианские вероисповедания». Второй конверт — с печатью штаба. И рядом с поручиком стоял человек в рясе, и Корнилов посмотрел на него и подумал: мальчик.
Не мальчик — лет двадцать пять, может двадцать шесть. Но борода росла неровно, клочками, подбородок из-под неё узкий, юношеский. Кадык ходил по горлу при каждом глотке. Ряса новая, недавно выданная: ткань не обмялась, топорщилась на плечах, и он поправлял рукава — часто, нервно, как человек, который не привык к длинным рукавам. Ботинки городские, не разношенные, и левый уже натёр — Корнилов видел по тому, как священник переступал, чуть перенося вес на правую ногу. Руки — белые, чистые, без мозолей, без въевшейся грязи. Не фронтовые руки.
И глаза. Не пустые, не красные, не провалившиеся — не такие, как на лицах вокруг. Он держал спину ровно, смотрел прямо, подбородок чуть вверх, как учили в семинарии, — но Корнилов за тридцать лет службы научился читать людей по тому, как они дышат. Священник дышал мелко, вдохи короткие, быстрые — как у новичка перед первым обстрелом.
Он стоял среди лиц, которые Корнилов видел каждый день, — серых, обтянутых, с тремором в пальцах и провалившимися щеками, — и казался нарисованным. Целый. Месяц на позиции — и будет как все.
— Отец Зиновий, — представился священник. Голос — ровный, поставленный, но чуть выше, чем нужно, и на «отец» запнулся, едва заметно, как человек, к которому это обращение ещё не приросло. Поклонился. — Назначен в помощь... — посмотрел в бумагу, которую держал в левой руке, — в двадцать пятый армейский корпус. Для духовного окормления.
Корнилов взял бумагу. Назначение: «иеромонах Зиновий (Карпов), выпускник Московской духовной семинарии, рукоположён 12 сентября 1916 года...»
Сентябрь. Два месяца священником. До этого — семинарист. Таких прислали восемь — по одному на каждый полк, где священник выбыл или не справлялся. Восемь мальчиков в новых рясах на двадцать вёрст фронта. Этот — на его позицию, к Василию. Остальные семь — сами.
Корнилов развернул циркуляр — из штаба. Циркуляр Синода, отпечатанный на машинке, разосланный по всем корпусам: «О порядке духовного окормления в действующей армии». Обязательные молебны, учёт посещаемости, рапорты о «духовном состоянии личного состава», списки лиц, «уклоняющихся от участия в богослужениях». Подпись — Феофан. Печать — Синод. И ниже, мельче, — канцелярия Его Величества.
Две бумаги. Одна — мальчик в новой рясе, два месяца назад учивший греческий в аудитории. Другая — циркуляр с перечнем требований, который мальчик, скорее всего, не читал.
— Прохор, — Корнилов сказал. — Покажи отцу Зиновию блиндаж у третьего поворота.
Зиновий кивнул. Пошёл за Прохором по ходу сообщения, и Корнилов смотрел ему в спину: ряса волочилась по грязи, подол тяжелел, и Зиновий на втором шаге оступился — нога соскользнула с настила в лужу, по щиколотку, и он замер на секунду, посмотрел вниз, на ботинок, на бурую воду, — и пошёл дальше. Не поднял подол. Не знал, что надо поднимать.