Корнилов достал тетрадку. При свете спички — быстро, пока горит — записал:
Зиновий читал 90-й. Голос чистый, правильный. Воздействия — нет. Солдаты почувствовали. Мулла на своём участке — без изменений, работает. Разница: Василий (30 лет) — воздух густеет. Зиновий (2 мес.) — пусто. Мулла — работает. Вывод: дело не в словах.
Спичка погасла. Корнилов убрал тетрадку. Крест на груди — тёплый. От иконы, не от Зиновия.
Где-то за поворотом, в нише мусульманской полуроты, мулла заканчивал молитву. И на том участке — Корнилов знал, не проверяя — было теплее.
Утром Зиновий ходил по позиции с тетрадкой.
Корнилов увидел его из блиндажа — мелькнул в ходе сообщения, ряса уже с грязным подолом, ботинки в бурой корке. Лицо — бледнее, чем вчера, и под глазами тени, которых не было. Не спал. Или спал и видел. Здесь все видели.
Зиновий останавливался у каждой группы. Говорил что-то — тихо, вежливо, наклоняя голову. Записывал. Солдаты отвечали коротко, не поворачиваясь, — кто кивал, кто бурчал, кто молчал. Один — Сидоров, молодой, из последнего пополнения — посмотрел на Зиновия долго и сказал что-то, от чего Зиновий замер с карандашом над страницей. Потом — записал.
Корнилов не подходил. Смотрел.
Зиновий дошёл до ниши мусульманской полуроты. Остановился. Мулла сидел на коврике, чётки в руках — пожилой, сухой, с бородой, тронутой сединой. Рашид стоял рядом, привалившись к стойке, винтовка между колен.
Зиновий посмотрел на муллу. На Рашида. На коврик. Открыл тетрадку, полистал — искал нужную страницу, ту, где «лица нехристианского вероисповедания — учёт отдельной строкой». Нашёл. Карандаш завис над бумагой.
— Рядовой Рашидов? — спросил. Голос — тот же, поставленный, семинарский, но тише.
Рашид посмотрел на него. Ровно, прямо — так же, как вчера, когда Зиновий проходил мимо.
— Так точно.
— Вы... — Зиновий перевёл взгляд на чётки в руках муллы. — Вы посещаете православные молебны?
Рашид молчал. Мулла не поднял головы — перебирал чётки, губы двигались беззвучно.
— Нет, — Рашид сказал.
Зиновий записал. Карандаш шёл по бумаге ровно, аккуратно — семинарский почерк, привычка конспектировать. Перевернул страницу. Посмотрел на Рашида — быстро, и в этом взгляде Корнилов увидел не враждебность, не презрение, а растерянность. Мальчик с тетрадкой, который не знал, зачем записывает.
— Благодарю, — Зиновий сказал и пошёл дальше.
Рашид смотрел ему вслед. Потом повернулся к Корнилову — через двадцать шагов, через ход сообщения, но увидел, что генерал стоит у блиндажа и смотрит. Их глаза встретились. Рашид не сказал ничего. Чуть наклонил голову — не поклон, не кивок, просто движение, которое значило: вижу. Знаю. Привычно.
Корнилов положил руку на кобуру. Не расстегнул — просто положил.
Наташа вышла из перевязочного — руки мокрые, бинт через плечо, волосы убраны под косынку, из-под которой выбилась прядь, седая — не по возрасту, по фронту.
— Новенький ходит, — сказала. Не спрашивая. — Записывает, кто молится, кто нет. — Вытерла руки о фартук. — У меня трое с обморожением пальцев, один с дизентерией, и Зотов не спал трое суток. Это он не записывает.
Корнилов не ответил. Наташа посмотрела на него — прямо, как смотрела всегда, без оглядки на звёзды на погонах.
— Он не плохой, — сказала. Тише. — Он просто... — поискала слово. — Не понимает, куда попал.
Ушла в перевязочный. Полог хлопнул.
Корнилов вернулся в блиндаж. Достал свою тетрадку, ту, которую не отправлял. Открыл на чистой странице. Записал:
Зиновий начал составлять списки по циркуляру. Спрашивает о посещаемости молебнов. Записал Рашидова — «не посещает». Действует добросовестно. Не понимает, что делает.
Закрыл.
Подошёл к телефону. Романовский слушал — привычно, ровно: потери за ночь, расход патронов, раненые. В конце Корнилов добавил: «Новый духовник читал вечерню. Воздействия — нет. Василий — неделя, может две. Потом — без прикрытия.» Романовский молчал. «Понял, Лавр Георгиевич. Запрошу усиление.» Оба знали: пришлют ещё мальчиков.
Положил трубку. На столе — циркуляр и тетрадка. Два документа — один с печатью Синода, другой его собственный, карандашом, без печати. Один уйдёт в Синод. Другой — никуда.
Вышел. Нашёл Зиновия у четвёртого поворота — тот стоял перед иконой, один, руки опущены. Тетрадка закрыта, прижата к груди. Смотрел на лик Богородицы — трещина через левый глаз, позолота стёрта, дерево тёмное от времени и ладана.