Бог. Не Бог.
Не думать о том, что слышал. Не думать. Не думать. Не думать.
Тронул усы, и пальцы были мокрые.
— Сколько?
— Три часа, Ваше Величество.
Три часа. Ставка три часа без главнокомандующего.
— Кожин?
— Скончался. — Мордвинов сглотнул. — На месте. Врач... врач сказал — обширное кровоизлияние.
— Алексеев?
Мордвинов помолчал. Посмотрел на солдат, на дверь, на свои руки.
— Михаил Васильевич... — начал и остановился. Начал снова: — Не перестаёт плакать, Ваше Величество. С того момента. Врач при нём. Не отвечает на вопросы. Рыдает. — Мордвинов прижал руки к бёдрам. — Генерал Гурко и полковник Дрентельн застрелились. В течение часа после... после происшествия. Каждый у себя в кабинете. Каждый — в висок.
Тишина. За окном — голос часового, далёкий, обычный.
Николай закрыл глаза. Открыл. Комната не качалась. Лепнина на месте, трещина на месте. Порядок. Нет.
— Остальные, кто был в телеграфной?
— Под надзором. Лукомский в лазарете — головные боли, не встаёт. — Мордвинов посмотрел на Николая прямо. — Включая вас, Ваше Величество. Я взял на себя смелость. Пока врач не подтвердит.
Солдаты у кушетки не шевельнулись. Ждали.
Николай посмотрел на них, на Мордвинова, на дверь. Адъютант, который засыпал за столом и ронял вещи, — взял на себя Ставку, пока император лежал без сознания. Поставил конвой. Принял решение. Правильное решение.
— Благодарю, — Николай сказал. Тихо. — Застрелившихся сжечь. Немедленно.
Мордвинов моргнул. Один раз, медленно.
— Ваше Величество?
— Вы читали рапорты с фронта, Мордвинов. Вы знаете, что происходит с самоубийцами.
Мордвинов побледнел — на полтона, на оттенок. Он читал. Он записывал каждый рапорт в блокнот, каждый номер, каждую цифру. Семёнов. Четыре часа. Встал. Зарезал четверых.
— Генералов... — начал.
— Сжечь, — Николай повторил. — Сейчас. Во дворе. Я подпишу приказ.
Встал. Ноги держали — не твёрдо, но держали. Солдаты шагнули ближе. Николай посмотрел на ближнего — тот отступил. Посмотрел на второго — тоже.
— Провода с замолчавшими, — сказал. — Все. Обрубить.
— Выполнено, Ваше Величество. Час назад.
— Кто приказал?
— Я, — Мордвинов сказал. — Взял на себя смелость.
Николай кивнул. Сел за стол. Перо, бумага. Рука шла — не ровно, буквы плясали, почерк сбитый, и он видел, что сбитый, и от этого пальцы сжимались крепче, и буквы выравнивались, медленно, по одной, как солдаты в строю.
«Приказ. Тела генерала от кавалерии Гурко и полковника Дрентельна предать огню немедленно. Основание — приказ по армии №... от... о порядке обращения с телами самоубийц. Николай.»
Промокнул. Отдал Мордвинову. Тот взял — двумя руками, за края, как берут горячее.
Крест на груди. Тронул. Тёплый. Снова тёплый.
Из Лондона пришла депеша. Конверт с тремя печатями Адмиралтейства — через нарочного, с курьерской почтой. Мордвинов принёс вечером. Положил на край стола, как кладут вещи, к которым не хочется прикасаться.
Николай закурил — четвёртая папироса за час, он считал — и вскрыл. Текст на английском, официальный, но без обычной британской сдержанности. Без «запрашиваем данные», без «рекомендуем рассмотреть».
«His Majesty's Government respectfully requests the urgent assistance of the Imperial Russian Baltic Fleet in operations to secure the Channel approaches. The situation in the Channel has deteriorated beyond the capacity of the Home Fleet to maintain. We are losing ships faster than we can replace them. What comes from the water is unlike anything we have faced. We need your help. We need it now.»
«We are losing ships.» «We need your help.» Британия — флот, который двести лет не знал поражения. Просит. Открыто.
Погладил усы — медленно.
Положил депешу на стол. Рядом с фронтовыми сводками.
Записал в дневник: «Происшествие в телеграфной. Кожин скончался. Провода обрублены. Депеша из Лондона — просят помощи флота. Ответить завтра.»
Закрыл. Перечитал. Пять строк. Коротко. Короче, чем утром.
Лёг. Не заснул. Лежал и пытался не вспоминать слова, которые понял в телеграфной. Понял целиком, сразу, всем, что было в голове, — и теперь они лежали там, за мыслями, за памятью, за тем порогом, за который он не хотел заглядывать. Если вспомнить — если произнести хотя бы про себя — что тогда?
Не вспоминал.
Вместо этого — голос Алексеева: «Это же Бог.» Улыбка — медленная, неестественная. И своё — «Спаси и сохрани» — сказал, крикнул, прошептал? Не помнил. Но оно отступило.