Не заснул.
Глава 15. Первая звезда
Глава 15. Первая звезда
24 декабря 1916 года. Юго-Западный фронт.
Кто-то пел за вторым поворотом.
Корнилов стоял у блиндажа с кружкой кипятка — жестяная, обжигала пальцы, пар шёл ровно вверх в неподвижном воздухе — и слушал. Голос негромкий, без слов, мотив, который Корнилов знал с детства, из станицы, из материнского голоса над кроватью, и не мог вспомнить названия. На позиции не пели. За два месяца — ни разу. Бормотали молитвы, кричали приказы, стонали по ночам в кошмарах — но не пели.
Сочельник. Двадцать четвёртое декабря.
Допил кипяток, обжёг горло — и от этого проснулся окончательно. Кружку на гвоздь. Ремень, наган, фуражка.
Позиция была та же и не та. Те же стенки, те же мешки, тот же настил — и всё чуть иначе, как комната, в которой переставили одну вещь, и не понимаешь какую, но видишь. Кто-то подмёл у третьего поворота — связал метлу из ивовых прутьев и подмёл по-деревенски, загнав грязь под мешки, так что проступили доски настила: тёмные, мокрые, но ровные.
На стойке у второго блиндажа — еловая ветка. Кто-то привязал проволокой, криво, по-солдатски, и хвоя была тёмная, мятая, с дороги, — но пахла. Корнилов остановился. Два месяца: земля, карболка, порох, мокрая шерсть, гниение, тот запах из-за проволоки, который не выветривается. А тут — хвоя. Дальше по ходу — ещё ветка, и ещё, кто-то развесил их от поворота до поворота, и воздух в траншее был другой, и Корнилов шёл и дышал, и каждый вдох пах ёлкой и мокрой смолой.
Карточки на гвоздях висели ровнее — кто-то поправил, и рядом с женщиной с детьми появился старик, бородатый, строгий, в лучшей рубахе. Из-за поворота тянуло мясным — густым, горячим, от чего рот наполнился слюной.
Громов стоял над ротным котелком — большим, чугунным. В котелке булькало, и запах полз по ходу сообщения, и солдаты, проходившие мимо, замедляли шаг.
— Что варишь? — Корнилов спросил.
Громов помешал черпаком. Посмотрел снизу вверх, папироса в зубах незажжённая.
— Солонина. У обозников выменял. Две пачки махорки.
Две пачки. Неделя курева.
— Сочельник, — Корнилов сказал.
— Сочельник, — Громов подтвердил. Помешал. — Вечером жрите. По-человечески.
Наташа вышла из перевязочного — руки мокрые, фартук бурый, прядь из-под косынки. Потянула носом.
— Солонина?
— Сочельник, — Громов сказал.
Наташа кивнула и ушла обратно. Уголок рта дрогнул — тень улыбки, которая мелькнула и ушла.
Через минуту вышла снова. В руках — еловая ветка, из тех, что развесили по ходу сообщения. Привязала к стойке у входа в перевязочный. Поправила. Ушла, не оглядываясь.
Василий сидел у иконы, на ящике. Ряса в грязи, горло замотано тряпкой — влажной, с запахом камфоры, наташиной работы. Кружка мятая на колене, та самая, с вмятиной от бабки Агафьи, — внутри что-то тёмное, горькое, от чего тянуло шалфеем. Василий поднёс кружку к губам, отпил, поморщился, поставил обратно. Не заговорил — весь день молчал, с утра. Экономил.
На мешке рядом лежало Евангелие, потёртое, с закладкой из тесьмы. Василий листал, медленно, губами проговаривая текст, который знал наизусть и всё равно проверял. Беззвучно — губы двигались, горло под тряпкой напрягалось, и тишина.
Корнилов подошёл. Сел на ящик рядом. Василий не поднял головы. Сидели. Из-за поворота тянуло солониной и хвоей, пение стихло, и было слышно только капель с потолка и далёкий кашель связиста. Василий закрыл Евангелие, положил на колено, поверх кружки, и посмотрел на Корнилова.
— Вечерню сегодня, — сказал. Или прошептал — голос был тенью голоса, шелестом, из которого ушла сила. — И тропарь.
Корнилов посмотрел на его горло — на тряпку с камфорой, на пальцы поверх неё, осторожные, как на ране.
— Зиновий споёт. Голос у него хороший, Лавр Георгиевич. Чистый, сильный. Я с ним два дня работал — тропарь знает, вечерню знает, без ошибок. — Василий опустил руку на обложку Евангелия. Пальцы подрагивали. — Я буду рядом. Стоять.
Стоять. Не петь, не читать — стоять рядом.
— Лавр Георгиевич. — Тише. — Сочельник — до первой звезды. Знаете.
Кивнул. Мать рассказывала. Давно, в станице, в другой жизни.
Василий посмотрел вверх. Серое, плотное, без единого разрыва — два месяца без единого разрыва, ни звезды, ни луны, ни тени облака.
— Звёзд нет с октября, — сказал. Просто, как факт. Помолчал. — Есть будем без звезды. Думаю, простится.