Отложил. Взял следующий.
Бобруйск. Почерк канцелярский, с завитушками на заглавных — писарь, не офицер. «Выступления лиц православного вероисповедания против еврейских торговцев. Разбито четырнадцать лавок, пострадавших — девять, из них двое в тяжёлом состоянии. Зачинщики не установлены. Духовник при губернском управлении: инцидент расценивается как проявление народного благочестия.»
Николай перечитал последнюю строку. Народного благочестия. Четырнадцать разбитых лавок и девять избитых — благочестие. Благо и честь. Он знал это слово — слышал на литургии, читал в посланиях Синода, произносил сам. Слово стояло в рапорте между «зачинщики не установлены» и точкой, и ничего в нём не изменилось — те же буквы, тот же смысл. Только теперь к нему прилагались четырнадцать лавок.
Сдвинул на край стола. Потянулся к стакану — пусто, допил. Поставил обратно. Мордвинов стоял у стола и не двигался.
Следующий. Псков. Раввин арестован — «за отправление нехристианских обрядов в военное время». По доносу. Николай посмотрел на подпись под доносом — духовник при губернаторе, иеромонах, имя незнакомое. Посмотрел на дату рукоположения: сентябрь 1916. Три месяца в сане. Мальчик. Из семинарии, из тех, кого Синод рассылал по губерниям — по указу от ноября, по тому самому, который Николай подписал в ночь после молитвы с Феофаном, после совещания, после «Бог показал нам путь». Мальчик с полномочиями, которые давали право составлять списки, вызывать на допрос и подписывать доносы. По его указу. Его пером. Его решением, которое было правильным — было, было правильным, потому что священники нужны, потому что молитва работает, потому что Бог...
Тронул усы. Не додумал.
Следующий. Казань. Мечеть закрыта. Мулла отстранён от прихода — «по распоряжению духовного наставника при Казанском губернском управлении». Приложение — жалоба. Не казённая, не машинопись — от руки, на обрезке бумаги, карандашом, почерком неровным, крупным, с ошибками. Солдатские жёны, татарки. «Мулла молился за наших мужей на фронте. Без него кто помолится? Мы просим вернуть муллу. Мы ходим в мечеть каждый день. Нам некуда больше ходить.»
Внизу, в графе «резолюция» — пусто. Ни подписи, ни пометки.
Николай держал листок — лёгкий, тонкий, карандашный, с отпечатком чьего-то пальца в углу. Солдатские жёны, мужья на фронте. Мулла молился за их мужей, и жёны ходили каждый день, и им некуда больше ходить. Мулла отстранён, и жёны стоят перед закрытой дверью, и жалоба лежит в губернском управлении без резолюции, и мужья — на фронте, без того, кто за них молился. По его указу.
Положил лист — аккуратно, лицом вниз, на стопку прочитанных. Мордвинов стоял. Молчал.
Николай перебирал оставшиеся, и листы шли один за другим, и на каждом — другой город, другой почерк, и вместе они звучали одним голосом: духовник, арест, донос, «благочестие», «уклонение», «нехристианские обряды», «порядок восстановлен». Разные слова. Один напев. На одном из последних — буквы поплыли.
Не сразу. Строчка пошла вниз — медленно, плавно, как будто бумага стала мягкой и текст потёк. Слово «Спаси» — в цитате из чьего-то рапорта, в кавычках, посреди абзаца — стало не словом. Буквы перестроились, углы стали острее, и «С» — было «С», русское, знакомое — и стало чем-то угловатым, чужим, из того блокнота, из тех знаков, которые Кожин писал с пустой ленты, и от которых Ефимов на корниловском фронте не мог отвести глаз, и потом удавился. Николай смотрел на букву — на знак — и давление за порогом подняло голову, и по рукам от пальцев к локтям пошёл холод, медленный, глубокий, не от мороза за окном, а изнутри, из того места, где лежали камни на дне колодца.
Моргнул. Строчка выпрямилась. Буква стала буквой.
Положил лист на стол — лицом вниз.
Закурил. Пальцы на папиросе — ровные, проверил: ровные. Затянулся глубоко, и дым пошёл горький, табачный, настоящий, и от этого настоящего стало легче. Выпустил к потолку, и потолок был белый, и трещина у карниза — та же, привычная.
Взял последний из мордвиновских. Петроград. Путиловский завод — и от этого слова, «Путиловский», стало холоднее, не как от знаков, а по-другому, по-человечески. Путиловский делал снаряды. Для тех батарей, которые стреляли по тварям, для тех артиллеристов, которых Корнилов считал в потерях. Забастовка — двое суток. Рабочие требовали хлеба и увеличения пайка. Не свободы, не конституции — хлеба. Разогнана не полицией и не армией, а отрядом Союза русского народа, при участии духовника Петроградского губернского управления. С хоругвями и иконами. Четверо раненых, один — тяжело, в больнице. Рабочие вернулись. Завод работает. «Порядок восстановлен.»