— Слушаюсь, Ваше Величество.
Потом — Дубровину, тем же голосом, тихим:
— Благодарю вас. Вас разместят. Отдохните с дороги.
Дубровин встал. Поклонился, по-штатски, неглубоко. Пошёл к двери, и шаги были тяжёлые, медленные, шаги человека, который сказал то, что вёз, и не знал, услышали ли. Мордвинов открыл дверь. Дубровин вышел. Мордвинов — за ним: телеграмма. Дверь закрылась.
Кабинет. Стол. Конверт с тёплым сургучом и земляным запахом. Семь листов рядом. Портрет над камином. Часы. Снег.
Николай сидел и смотрел на конверт, и не брал его, и знал, что там — то же, что сказал Дубровин, только буквами на бумаге, и буквы будут ровные, и строчки аккуратные, и за каждой строчкой — четырнадцать домов, и двадцать три пострадавших, и «Спаси и сохрани» как боевой клич, и двенадцать тел на высоте двух саженей, и снег на ладонях, который не тает.
Потянулся к стакану. Пустой — допил ещё при Мордвинове. Поставил обратно. Осадок на дне, бурый, застывший.
Стук.
Не Мордвинов — Мордвинов стучал коротко, дважды, и ждал. Этот стук был другой: один раз, негромко, уверенно. Так стучат, когда знают, что откроют.
— Войдите.
Феофан. Ряса чёрная, крест на груди — тяжёлый, золотой, тот самый, с которым стоял на совещании в ноябре, когда Николай подписывал указ. Лицо спокойное, ясное, без тени усталости, без красных глаз, без тика — среди людей, которые не спали с октября, Феофан выглядел так, будто кошмары не касались его. Руки сложены перед собой, пальцы переплетены. Вошёл, закрыл дверь — бесшумно, не как Мордвинов, который закрывал плотно, обеими руками, отрезая кабинет от мира. Феофан закрыл мягко, как закрывают дверь в комнату, где спит ребёнок.
— Государь.
Не «Ваше Величество» — «Государь». Феофан говорил так с ноября, с той ночи, когда молились вместе перед иконой и руки Николая перестали трястись. Короче, ближе, теплее. Николай не поправлял.
Феофан не спрашивал разрешения сесть. Не садился — стоял у стола, руки сложены, и смотрел на конверт с могилёвской печатью, на семь листов рядом, на пустой стакан, на пепельницу. Лицо не менялось. Он знал. Уже знал — до кабинета, до конверта, до Дубровина. Знал, что исправник приехал, что Николай прочитал, что Мордвинов принёс пачку. В Ставке не было ничего, чего Феофан не знал бы к полудню.
— Государь, я пришёл просить прощения.
Голос мягкий, низкий, тот, от которого в ноябре стало теплее в кабинете, от которого руки не тряслись, от которого Николай кивал, потому что голос говорил правильные слова правильным тоном, и каждое слово было на месте, и каждая интонация — выверена.
— Под Белыничами — опоздали.
Помолчал. Не для эффекта — собирался, как собирают в ладони то, что трудно нести.
— Духовник молод. Неопытен. Докладывал о нехристианских элементах ещё в ноябре. Просил санкцию — я не придал значения.
Николай смотрел на сложенные руки Феофана, на крест, который тускло блестел в свете из окна. Слушал. Не перебивал — никогда не перебивал.
— Не среагировал вовремя. — Феофан опустил голову — чуть, едва заметно. — Моя ошибка, Государь.
Моя ошибка. Слова были правильные — покаянные, смиренные, те, которые говорят на исповеди, перед иконой, перед Богом. Правильные слова. И за ними — не то, что за ними должно быть. Не «мы виноваты, что сделали». А: мы виноваты, что не сделали раньше.
— Вы держите фронт, Государь, — Феофан продолжал. Голос мягкий, и каждое слово отдельно, как чётки перебирают. — Армия стоит. Священники молятся. Господь хранит. Там — выстояли.
Помолчал. Руки сложены, пальцы не шевелятся.
— А здесь, в тылу... Пока смотрели на запад — не углядели за своими. И не дома, Государь. Не лавки. Души. Враг входит не только через окопные стены — через грех, через слабость, через тех, кто не молится. И через тех, кто другим не даёт. — Поднял глаза. — Не уберегли. Духовник это видел — видел, как расползается. Действовал из убеждения. Не из злости, не из корысти. Пытался защитить — как умел.
Помолчал.
— Неумело. Жаль.
Жаль. Николай слышал это слово, и слово было на месте, и интонация была на месте, и лицо Феофана было на месте — смиренное, печальное, правильное. Всё правильное. И ничего — правильного.
— Но, Государь...
Феофан помолчал. Николай знал эту паузу — слышал в ноябре, на совещании, перед словами «минуя военное командование». Тогда не остановил. После паузы всегда шло то, ради чего Феофан пришёл.