Семёнов. Тоже был нормальный. Работал, ел, чистил винтовку, напевал. Помнил мякиш, помнил Катьку. Всё на месте. Всё правильно.
Положил трубку. Посмотрел на связиста — тот сидел, руки на коленях, белый.
— Воронов. Лошадей.
Романовский от двери:
— Лавр Георгиевич, посыльный сказал — конь не идёт. Может, группой, с пехотным сопровожд—
— Лошадей. Сейчас.
Гнедой шёл неохотно.
Не как посыльный конь — тот отказался, по словам Романовского. Гнедой шёл, но с каждой верстой тяжелее: уши прижаты, ноздри раздуты, и копыта ставил осторожно, щупая, как будто земля под снегом могла оказаться не землёй. Спиной — дрожь: мышцы под седлом ходили мелко, как при далёкой канонаде. Канонады не было. Было тихо.
Тихо — без выстрелов, без далёких разрывов, без гула, который фронт давал фоном двадцать четыре часа в сутки. С октября фон был: глухое, далёкое, ни на секунду не прекращающееся. К нему привыкли, как привыкают к шуму реки, — перестали различать. Сейчас фон пропал — и от этого стало тише, чем бывает. Тишина. Абсолютная. Снег глушил копыта, воздух стоял неподвижно, ни ветра, ни крика вороны, ни скрипа дерева. Мир молчал.
Воронов ехал за спиной. Не отставал, не обгонял — полкорпуса сзади, как всегда. Молчал. Корнилов не оборачивался: по звуку хватало. Вороновский конь шёл ровнее — серая, адъютантская, тонконогая. Но тоже — неспокойна, голову держала низко.
Пять вёрст. Тридцать два столба от Ольховки до четвёртого полка. Корнилов считал — как считал шаги во дворе, как считал патроны, потери, бочки с керосином. Ноги и числа — его инструменты. Тридцать лет.
Первый столб. Второй. Третий — провод на нём цел, изоляторы на месте. Четвёртый. Мороз щипал лицо, и от лошади шёл пар — густой, тёплый, пахнущий потом и сеном, живой, — Корнилов дышал этим паром. Пар был настоящий. Лошадь — настоящая. Столбы — настоящие.
Десятый. Одиннадцатый.
Берёза у оврага. Корнилов знал её — кривая, с двойным стволом, который расходился на высоте груди. Три месяца проезжал мимо. Всегда — справа, между десятым и одиннадцатым столбом.
Сегодня — между двенадцатым и тринадцатым. Или: столбы сдвинулись. Или: берёза. Или: ни то ни другое — просто дорога стала не той дорогой.
Не остановился. Поехал дальше.
Пятнадцатый. Шестнадцатый. Овраг — тот же? Тот же. Глубокий, с кустарником по краям. Но шире. Или не шире — может, снег оплыл, может, край осел. Может.
Двадцатый. Крест в кармане — холоднее. Не ледяной, как в бою, не обжигающий. Просто — холоднее, чем в Ольховке. Тёплый минус полградуса. Минус градус. С каждым столбом — чуть.
Двадцать пятый.
Впереди — линия деревьев, за которой позиции четвёртого полка. Голые, чёрные на сером, без снега на ветках — снег должен был лежать, январь, но не лежал, как будто стряхнули — или ветки не держали, или снег не хотел на них ложиться.
Тридцать второй.
Или тридцать четвёртый. Корнилов сбился — впервые за три месяца. Не потому что отвлёкся: считал осознанно, палец загибал при каждом десятке. Тридцать два — или больше. Столбы стояли, провод тянулся, изоляторы на месте. Но их было больше. Или дорога стала длиннее. Или расстояние между столбами — меньше.
Тронул крест. Холодный.
Гнедой остановился. Сам — без повода, без команды. Уши прижаты, ноздри раздуты, и всем телом — дрожь, крупная, от крупа до холки, как у лошади, которая видит волка. Только волки ушли ещё в октябре. Как крысы, как птицы. Осталось то, чему нет названия.
Спешились у разбитого сарая — того, что стоял при дороге, полверсты от позиций. Сарай был тот же: стены покосились, крыша просела, дверь распахнута. Привязали лошадей. Вороновский конь захрапел, дёрнул головой — Воронов придержал, погладил по морде, тихо, быстро. Лицо у Воронова было бледное, но держался. Два месяца при Корнилове — научился не спрашивать.
Корнилов проверил наган. Семь патронов. Застегнул шинель. Пошёл к позициям — по ходу сообщения, по настилу, мимо первого поворота, второго.
Тишина. Ни кашля, ни голоса, ни скрипа. Запах — мёрзлая земля, доски, ничего больше. Ни махорки, ни каши, ни пота. Окоп пах только собой.
Первый блиндаж — пуст.
Дверь открыта, полог откинут. Нары — три яруса, шинели на каждом. Сложены аккуратно, по-уставному, как не складывают — как складывают, когда знают, что не вернутся. Или: как лежали, когда хозяева были, и хозяева исчезли, а шинели остались. На нижних нарах — котелок с кашей, замёрзшей, серой, ложка в каше, как воткнули и не вынули. Рядом — кружка с чаем, тоже замёрзшим, и лёд в кружке стоял бурый, мутный.
Свеча на ящике — огарок, оплывший, фитиль чёрный. Погасла сама — не задули. Воск натёк на ящик, застыл.