– Всем ты, доченька, хороша. Красатуня ты моя! Просто кукла каменна, только судьбы тебе нет! Без судьбы, вот и всё.
– Неужели я родилась только для того чтобы плакать?
– Не расстраивайся – у других вон ещё хуже бывает!
Выходя из подъезда Ольга Михайловна вновь не избежала неприятной встречи с врагом, точнее с его автомобилем. Соседский джип, нагло заехав колесом на клумбу, как огромный синий кит, казалось, занял половину двора. И хоть скудный бывший бабушкин «розалий» ещё покоился под ноздреватой чёрно-белой коркой наста, надутый мрачный «хозяин жизни» всем своим видом показывал дворовому планктону, что ему здесь дозволено всё.
Недели две назад Костик, хозяин этого жуткого монстра, имел неосторожность залить квартиру Ольги Михайловны, живущей этажом ниже. Когда вода хлестала с потолка, подобно майскому ливню, Ольга Михайловна, словно весенний первый гром, билась в бронированную дверь хамаватого соседа. Прошедший свои университеты в бандитские девяностые, а ныне работая директором некоего мифологического пиар-агентства, Костик ответил сообразно полученному воспитанию и занимаемой должности:
– Ктобля? Чё нна? Пошла нна…
Чудесный дождь продолжался, пока аварийка не перекрыла воду во всём доме. Когда Ольга Михайловна осмелилась заикнуться о компенсации за ремонт, Костик повторил уже слышанную ею ранее фразу в тех же уничижающих интонациях.
– Слышала, Костика-то, ночью по скорой увезли. В дурдом с белой горячкой, – жизнерадостно сообщила, скачущая по лужам с мусорным ведром соседка-сплетница по кличке Гостелерадио, – Анжелка-то его месяц назад бросила, вот он и пьёт, как бешеный слон.
– Есть всё-таки справедливость на свете.
– Ох, и не говори!!! Прости, Господи, мою душу грешную и спаси мя!
У высоких ступеней храма паслась стайка попрошаек, которых Ольга Михайловна демонстративно игнорировала: «Ишь, наглые морды! Самой бы кто подал!» Перед входом она с достоинством перекрестилась и выключила мобильник, как того требовала инструкция на массивной двери.
Высокий, но приятный женский голос шелестел молитвы, в которых поначалу невозможно было разобрать ни слова. Прихожане постепенно подтягивались как нерадивые ученики с обеденной перемены. Где-то сверху, с небес ударил колокол, сотрясая основы дарвинизма, священнодействие началось…
Таюшка не понимала, за что её так жестоко истязают, и кто эти строгие люди, что смотрят за ней, и которых невозможно ослушаться. Впрочем, наказание было не столь болезненным сколько унизительным. Вон, другие гуляют себе свободно в красивых нарядных одеждах, а ей приходится стоять в одной фланелевой ночнушке босиком на высоком постаменте посреди огромного зала.
То, что по всему бескрайнему мраморному пространству ярко-освещённого белоснежного помещения в хаотичном порядке разбросаны такие же показательные возвышения с наказанными, девочку мало заботило. Ведь, может, эта публика, что томится на других позорных подиумах, состоит сплошь из закоренелых преступников, которые заслуживают наказания и пожёстче. Но она-то, худенькая двенадцатилетняя девочка с белокурыми кудряшками и невинными синими глазами, за что?
Но вон та чернявая ровесница тоже мало походит на закоренелую преступницу. Хотя, судя по тому, как негритяночка стрижёт по сторонам быстрыми масляно-чёрными глазами, стянуть что-нибудь может запросто.
Эшафоты с узниками были оборудованы индивидуально. Словно безумный архитектор придумывал каждому заключённому неповторимый, гармонирующий с личностью обитателя дизайн. Таюшкино место представляло собой каркас авангардного глобуса, внутри которого, как в клетке и скучала пленница. Глобус был эллипсообразно вытянут, а его параллели и меридианы из благородных сортов дерева переплетались в самых немыслимых направлениях.
Но это гораздо лучше, чем быть прикованной цепями к письменному столу или сидеть в металлической клетке, как соседи неподалёку. Таюшкино наказание: стоять подолгу в одном положении, вытянув руки вверх пока всё тело не начнёт ныть. Тогда двое надсмотрщиков, не говоря ни слова, позволяют ей сменить позу. Маленькой узнице иногда даже разрешается покидать деревянный остов и разминать затёкшие руки и ноги, не отходя от своего подиума. Но как только боль проходит и Таюшка начинает глазеть по сторонам на праздно шатающихся счастливчиков, два её стража (мужчина и женщина) непостижимым образом мысленно загоняют девочку на прежнее место.