Вот и соседская чернушка тоже не прикована, не связана, да и клеть у неё комфортабельнее – как будто из мягких, обитых бархатом перил театрального балкона. На такие прутья и опереться – удовольствие, не то, что на голые деревяшки, хоть и из карельской берёзы.
Разговаривать вслух нельзя даже с собой, сразу рот сковывает судорогой и голос пропадает. Услышать о чём переговариваются люди вокруг невозможно, шелест слов складывается в тихий неразличимый гул. Единственное занятие – прислушиваться к своим мыслям и внутреннему голосу.
Когда посетители гигантского манежа с выставленными на всеобщее обозрение живыми экспонатами равнодушно проходят мимо – это ещё полбеды. Хотя становится немножко обидно – значит все другие «Картинки с выставки» занимательнее, чем она, трогательная нежная и незаслуженно обиженная девочка. Если же вокруг постамента вдруг скапливается многолюдная толпа зевак, что начинают бурно обсуждать обитательницу деревянного эллипса, беззастенчиво разглядывая и тыкая в неё пальцами, Таюшка начинает волноваться. Но позу менять нельзя, поэтому только слёзы стыда и бессилия нарушают экстерьер «особи», от которых ещё конфузнее стоять перед зрителями.
В коллектив кающихся грешников Ольга Михайловна влилась сразу. Робеющая группка жаждущих отпущения грехов держалась чуть обособлено и обладала незримой, но явно ощутимой солидарностью. «Пусть хоть что вопят атеисты, а мне хорошо чувствовать себя маленькой частичкой великого чуда. Или как сказала бы одна наша «рерихнутая» историчка, тянет присоединиться к великому эгрегору, стать составляющим звеном мирового разума. Пусть так. Главное, что тут нет этого гнетущего, высасывающего душу одиночества!»
Ольга Михайловна быстро втянулась в ритм молитв и поклонов. Монотонным действо можно было назвать только на первый невнимательный взгляд. На самом деле постоянно что-то менялось. То присоединялись к песнопению новые голоса, то резко замолкали, но потом вновь возвращались. Плотный юноша в золочёном облачении сосредоточенно окуривал храм райским ароматом под переливы серебряных колокольчиков. Постоянно что-то двигалось, менялось.
Наконец к страждущим вышел исповедник. Его слова утонули в молитвенной мелодии с клироса, перекрывающей тихий голос. Но то, что он говорил, было и так понятно: к исповеди допускаются те, кто готовился.
Время потекло медленнее, внутри стало расти волнение. Как мой язык повернётся рассказать все мои тайные пакости? К тому же батюшка уж слишком молод и хорош собой…
Глаза Ольги Михайловны то и дело наполнялись слезами. И тогда перед взором плыли длинные сверкающие нити. Всё сливалось в переливающиеся пятно: золото иконостаса, парчовые одежды священнослужителей, пульсирующие живые сердечки свечей.
Кто-то из церковных бабушек приоткрыл боковую дверь для того чтобы немного проветрить помещение. На улице кипел рабочий день. За фигурными прутьями церковной ограды виднелось крыльцо юридического колледжа. Молодые люди и девушки высыпали во время перерыва подышать свежим весенним воздухом, точнее отравиться сигаретным дымом.
Ольгу Михайловну поразил контраст между тёплым уютным мерцающим интерьером храма и холодным серым прямоугольником видимой улицы. Женщина почувствовала себя под защитой непобедимой заботливой материнской силы, которой лишены маленькие человечки там, на заплёванном полуобрушенном крыльце.
Студенты жадно курили, пинали друг друга, гоготали и задирались как пятиклашки из класса выравнивания. Особенно неприятно было смотреть в этот момент на девушек в постыдно-коротких юбках (Как бабушка говорила: «Ажно, до самой матушки!») Привычная студенческая обыденность вскрикивала на разные голоса:
– Дай сигаретку, не жопься!
– Щас чё у нас?
– Барыгу закрыли наглухо, слышь…
«Надо же! Обезьяний питомник похлеще нашего среднего звена!» – удивилась про себя Ольга Михайловна и вздохнула спокойно, когда двери в реальный мир заботливо прикрыли.