Дети меня страшно раздражают. Но я вынуждена с ними работать. Срываюсь, бывает на них. Одновременно завидую тем, у кого дети удачные. У меня-то так теперь уже и не будет никогда.
Уныние, пессимизм заедают, не верю я в лучшее. Не верю, что может измениться моя жизнь к лучшему. Плачу каждый день. Жалею себя ужасно. Сетую на судьбу… – всхлипывания прервали исповедь, и Ольга Михайловна уткнулась в мокрый платок не в силах побороть сдавленные рыдания.
Сначала Ольга Михайловна не понимала, о чём говорит светлый лик, просто было очень тепло и приятно от причастия к непобедимой энергии света и справедливости, чему-то в наивысшей степени доброму и любящему именно её – Ольгу. Постепенно она успокаивалась, и смысл сказанного стал доходить до сознания:
– Поймите, матушка, ведь это не от того Господь посылает Вам столь суровые испытания, что хочет наказать Вас. Наоборот, посылает Вам их от любви, чтобы открыть путь Вашей бессмертной душе в Царствие Небесное. Ваш крест тяжёл, очень тяжёл, полон скорбей и испытаний. Но не каждому даётся такая великая радость и столько Господней любви. Чем больше испытаний Он Вам посылает, тем больше доказательств Его особой о Вас заботе.
Однажды Святитель Амвросий и его спутники посетили в странствиях дом одного богатого человека. Видя роскошь обстановки, Святитель спросил хозяина, испытывал ли тот скорбь хоть раз в жизни. Хозяин ответил, что живёт настолько прекрасно, что никакие скорби, болезни и печали никогда не посещали его дом. Тогда Святитель, горько заплакав, сказал своим спутникам: «Уйдём отсюда поскорее, потому что этого человека никогда не посещал Господь!» И как только они вышли на улицу, дом богача рухнул[3].
Вам, матушка, нужно жить церковной жизнью. Господь не оставит Вас. Каетесь в своих грехах?
– Каюсь!
Казалось, Таюшка уже вполне смирилась со своей участью и даже начала испытывать тихую радость от постоянного диалога или точнее монолога с самой собой. С недавнего времени к этому внутреннему голосу добавилась и внутренняя музыка. Поначалу тихая, часто прерывающаяся, она крепла и теперь звучала в голове постоянно, меняя тональность в зависимости от настроения. Тревожные метущиеся скрипки сменил величественный орган. Под эти многоголосые фуги Таюшка «поплыла» – расслабилась, и терзающие её обида и непонимание ослабили свои железные клещи.
Таюшка теперь без злобы и зависти смотрела на проходящих мимо людей широко раскрытыми глазами. И находя наблюдение как никогда занимательным, пыталась представить судьбы людей, их настроение и характер. Занятие столь увлекло, что Таюшка прозевала тот момент, когда удалились её строгие стражники. Незнакомый резкий голос нарушил гармонию созерцательности, Таюшка вздрогнула от неожиданности и удивления – непривычно было слышать, а главное понимать, что тебе говорит кто-то другой:
– Привет, соседка!
– Здравствуйте, – на автомате ответила Таюшка и ещё больше удивилась, услышав свой собственный, не внутренний, а самый обыкновенный голос. Оказывается, она умеет говорить! Чудеса!
Неожиданной собеседницей оказалась та самая чернокожая девочка с ближайшего бархатного постамента.
– Я Иза.
– Иза? Это значит Изольда или от Изабель?
– Сроду не угадаешь! Это всё причуды моей безумной мамочки.
– ?
– Сначала она родила меня от какого-то негра из бродячего цирка, а потом ещё вдобавок назвала Изадорой, потому что фанатела от пластического театра такой же сумасбродной Дункан. Но я её надежды сделать из меня балерину не оправдала. В хореографическом училище, куда она пыталась меня сбагрить, комиссарша сказала, что я буду слишком контрастировать с белой пачкой, зрители засмеют, – в качестве иллюстрации к сказанному Иза заливисто захохотала, обнажив крупные ровные, как добрый чеснок зубы.
– Ты не находишь всё это очень странным? И то, что мы раньше ни с кем не разговаривали, и то, что за нами больше никто не следит?
– Я-то давно заметила, это ты чё-та ворон ловишь. Я к тебе за этим и пришла.