– Откуда у тебя пистолет? – выдавил из себя Дима.
– Батя подарил.
– Когда?
– Когда умер.
Дима хмыкнул.
– Лох этот Ваня. Я свою бодягу только достал, а он, роняя кал, уже метнулся в поле. Такого стрекоча – дай Божа. Короче, вопрос закрыт.
Дима не слушал. Он вытянул руку и стал смотреть, как она трясётся.
Д-д-д-д-д-д…
***
– Алло, Катя?
– Да, здравствуйте. А кто это?
– Это тётя Марина, мама Серёжи. Ты не знаешь, где он может быть? Его уже второй день дома нет.
Ямки
Тот же лифт с прожжённой кнопкой, шумный, заплёванный лифт. Тот же девятый этаж с облупившейся краской. Звонок. Тишина. Кто-то там внизу шумит. Может, покурить в пролёт встать? А вдруг там у неё мама, а вдруг Ёж пришёл?.. Ещё звонок. Короткий, нервный.
Катя (в одной майке) открыла дверь и улыбнулась:
– Привет.
В её взгляде – огонь, самый прелестный на свете огонь. Так горят глаза самоубийцы в последние часы жизни: счастливо-печально, спокойно и вместе с тем таинственно безразлично.
– Привет, – улыбнулся Дима, заходя в Катину квартиру. И этот запах, вдо-о-ох и вы-ы-ы-ыдо-о-о-ох, такой уже родной и привычный. Сколько угодно дайте запахов – я точно скажу, какой из них – сицилийский мандарин. Никогда бы и не подумал, что есть что-то такое в этом запахе. Да и не было бы, если бы не она… В квартире не горел свет.
– Я просто спать очень хотела, – как бы предугадывая вопрос Димы, заметила Катя.
– И сейчас? Хочешь?..
– Да. Разувайся и проходи в дальнюю комнату. – Катя развернулась и медленно исчезла в темноте квартиры. Последнее, что в тот момент увидел Дима, пятка Катиной ступни. У неё очень красивые ноги, особый живописный подъём стопы. Дима снял куртку и положил её на стул рядом со входной дверью. Д-д-д… что-то холодно или мне кажется? В нагрудном кармане лежали презервативы. Нет, наверное, не надо так сразу их брать. А вдруг вообще ничего не будет? Вдруг я ничего не понял? Не прикасаясь больше к куртке, Дима вошёл в темноту большой комнаты и наощупь добрался до дальней.
Катя стояла у окна обнажённая, освещаемая сизым светом вечерней улицы. Едва заметно Дима подошёл к ней сзади, обнял, а потом взял за руку и развернул к себе. Одну её руку он положил себе на грудь, а вторую поднёс к губам и поцеловал.
Потом Дима и Катя упали на кровать и поцеловались.
– У меня есть. В куртке. Принести?
– Иди ко мне, – ответила небрежно Катя.
Её гибкую спину окутывал тихий свет комнаты.
Он слышал у самого уха, как она дышит, приоткрыв рот.
Он приподнимался и видел иссиня-чёрную полоску, проступавшую на её медленно изгибающейся спине.
Они оба тяжело дышали, лежа рядом друг с другом.
Молчали.
Дима лежал на спине, он повернул голову и посмотрел на лицо Кати, тихое и уставшее. Дима аккуратно обнял Катю, она положила голову ему на грудь. Катя трепетно слушала, как бьётся его сердце – так слушают землю, по которой идёт приближающийся враг, несчастье:
– Дим, что бы ты хотел?
Она не успела договорить.
– Тебя хочу!
Катя грустно улыбнулась, её глаза потускнели и стали острее и прекраснее (для него).
Дима дождался, пока она уснёт, а потом незаметно, как ему казалось, встал и вышел на кухню попить воды. Когда он вернулся, то увидел Катю, которая обложилась одеялами и подушками.
– Хочешь в моё гнездо?
– Это самое двусмысленное предложение из всех, что мне делали, – рассмеялся Дима. – Вообще!
Он лёг рядом с ней, и они снова поцеловались.
Мир остановился. И как бы хорошо, чтоб и время остановилось вместе с миром. Чтобы вся эта суета за окном замерла. Нет, испарилась, чтобы этот вечер субботней Москвы, с отголосками её шика и шума из центра, оказался где-то далеко и ненастоящим. Катя положила на Диму ногу, чуть выше бедра Дима нащупал ямку.
– А что это у тебя?
– Ямки. Как на щеках. У кого-то на щеках, а у меня – на ногах.
Захотелось курить. И они приоткрыли окно в комнате и закурили. Он обнимал её сзади и выдыхал дым в открытое окно, и этот дым летел и быстро испарялся.
Чтобы каждую субботу было так: я и она, у окна, смотрим на усталую улицу, где нет почти прохожих уже, а есть только редкие машины. И чёрт с ней, с мансардой на Тверской улице. Не важно, что никогда из окна не будет видно Пушкина. Кажется, я понял, что на самом деле важно.
В соседнем доме в окнах потихоньку выключали свет. Раз – и нет света в окне на третьем этаже. Два – нет в среднем ряду на пятом.