– Как думаешь, кто-нибудь там занимаются любовью? Именно любовью, а не тупо трахается? – интересовалась Катя. – Мне кажется, в этих окнах почти никогда нет таких людей.
– А может, они просто не включают свет и их не видно?
– Ха-ха. Очень смешно.
– Зато нам повезло.
– Да, сейчас это любовь. Я так чувствую. Как ты думаешь, но если они там все трахаются, то трахаются интересно? Ну, там, оргии или ещё что-то?..
– И откуда только у тебя берутся все эти глупости.
– Да ладно, глупости… Мне просто скучно. Ты знаешь, чего хочется? Мне хочется обнимать мир, хочется бежать куда-нибудь на край света, забраться на самую высокую гору и кричать, что люблю мир, весь-весь мир: этот воздух, это солнце, этот ветер…
– И я хочу с тобой.
Она повернулась и посмотрела на Диму серьёзно:
– А мы всё сидим, ждём чего, а чего – непонятно. А я так не могу, мне кажется, что я не живу, а жить я хочу. Жить! Я хочу чувствовать, не дышать только для того, чтобы не задохнуться. Понимаешь? Когда я с тобой, я – одна, со всеми остальными – другая. Я – не та, я – не настоящая, я не дышу. Знаю, что сама – тварь, виновата. Знаю, что все те люди, которые входят в мою жизнь, рано или поздно начинают от меня хотеть одного. Я даю это одно почти сразу, но только для того, чтобы хоть на чуть-чуть задержать их в своей жизни. Такая дура.
– Не выдумывай!
– Может быть, это вас задобрит, может, это даст хоть маленький шанс, что я наконец-то стану счастливой. Знаю, я эгоистка, и из-за того, что делаю, вообще счастья недостойна, но оно нужно мне, нужно, как этот воздух, эти деревья, эта вода. Я просто хочу быть счастливой.
Он посмотрел на неё, чуть выше макушки. Катя, как всегда, растерянно, вопросительно посмотрела на него: «Что там, что там?» Дима ничего не ответил, и она, как всегда, положила на макушку руки, чтобы скрыть что-то, что заметил там вдруг Дима. А он рассмеялся.
– Дурак ты, Дима! Я серьёзно говорю тут, а ты дурачишься.
– Я очень хочу помочь тебе быть счастливой. Но для этого… когда ты скажешь Ежу?
– Я не знаю.
– Ну, а мы теперь как?
– Что «мы»?..
Катя заплакала и спрятала лицо руками, Дима обнял её.
– Сны снятся мне нехорошие, – призналась Катя, убрав руки за спину. – Что-то страшное я чувствую. Не могу объяснить, это сила какая-то необъяснимая. Я её почувствовала, и она меня напугала. Чернота. Она бурлит, шумит и путает, шумит и пугает. Иногда иду, как в ночном тумане, сама не знаю, что руки мои делают, куда ноги ведут, что впереди, что сзади – ничего не видно, один шум и пустота. Ты что-то такое чувствовал когда-нибудь?
– Кажется, да, – соврал Дима.
***
В отражении ночной Яузы – мёртвый ребёнок. Ползучее чудище в воде крутится вокруг его круглой, как сильно надутый мяч, головы. Чудище и ребёнок всегда были здесь. Ползучее чудище, которое каждый раз рождается в отражении неба на поверхности чёрной воды (если смотреть долго, видно, как в ней спящие черти лижут друг друга). Ползучее чудище родилось однажды и поселилось в реке навсегда, чтобы временами выплывать на улицы города, идти по верхушкам фонарных столбов… оно стонет в предвосхищении, оно подбирается к дороге, облизывает крыши проезжающих мимо одиноких автомобилей, оно подбирается к девятиэтажкам, заглядывает в окна, извивается и останавливается у одного дома, на втором этаже, смотрит, дышит, шипит, гипнотизирует, а потом резко отпрыгивает, катится вниз по дороге и вдруг оказывается на высокой крыше. Мается, выжидает, шикает, уговаривает. А потом, когда уже всё, поднимается ветер, сносит её с крыши, она падает невредимая и ползёт обратно в реку, а там засыпает, довольная.
***
– Когда?
– Завтра.
– Быстро…
– Да, очень.
– Офигеть.
– Яш, мне страшно. Я боюсь. Я уже не знаю…
– Успокойся, Катюх, реально.
– Что-то нехорошее происходит. Как будто проклятие какое-то!
– Фигня всё. У Ежаки, походу, был жесткий депрессняк и, кажись, он реально поехал башкой.
– В последний раз он сказал мне знаешь что? «На этом танцполе все слушают и играют разную музыку». Что это значит?
– Я не всекаю и всекать не хочу. Слышь, если ты и дальше будешь загоняться, то сама поедешь, отвечаю. Хорош.
Яшин день
Мама накрыла на стол. Всё, как полагается: скатерть, четыре тарелки, посередине – блюдо с салатом, стянутое полиэтиленом, вилки, ножи, салфетки и четыре чёрно-зеленых алюминиевых банки со львом на этикетке. Лучше они будут пить дома и с моего разрешения, чем где-то в подворотне. В крохотной «однушке» с выцветшими обоями, с дубовой советской мебелью, ощущалось неожиданно уютно, так, как давно уже не было. В квартире пять человек. В тесноте, да не в обиде.