Жаль, Диман с Ёжом никогда не корешили. Ну, здесь трабла об Катюху ломится. Вся эта бадяга с её пацаном из 223-ей школы, Вано этим. Этот акробат просёк, Катюха встречается с Ежом и решил Ежа подбакланить. Нам с Диманом пришлось впрягаться. Но всё без несчастья кончилось.
А в последнее время, да, Ёж дома всё шкерился. На хате тусует, книжки читает. Заваливай, говорю, потусим, в соньку зарубим. А он – не, дела.
По лету, в одиннадцатом, он поступал. Юмал что-то себе своё. Вроде, работать записался, но инфа не стопудовая. Катюха даже не пронюхала. Совсем Ежаку не слыхать было: мобилу не берёт, в инете не отвечает.
Я на домашний звякнул. Подошла мать его. Попросил Ежа. Мать пошла, походу, в его комнату, он там бесится: «Шли всех их». А она и репрогнула: «Он сейчас занят».
Кто ж знал…
Покупка
После школы Дима пришёл домой. Он поставил греться суп на плиту и пошёл в дедову комнату. Пепельница, стоявшая на табуретке, всегда полная окурков, теперь перекочевала на тумбу рядом с телевизором. Чистая и уже чуть-чуть пыльная. Дедова кровать, скрипучая до невозможности. Непривычно видеть её заправленной, чтобы покрывало так ровно лежало. Мама постаралась. Подушки взбила, они теперь лежат, сколько времени их никто трогать не будет… Надо, наверное, выкинуть матрас, новый положить. Кому она теперь нужна?.. Пахнет едва-едва табаком. Здесь всё впитало в себя никотин от «Явы» деда: ковер, который висит на стене на кроватью, подушки и одеяло, тряпки, лежащие в шкафу, и книжки на верхней полке, дубовое кресло, обитое тканью дедовыми грубыми руками, салфетки и бинты в тумбах…
Почти всегда дверь в комнату деда была открыта, а когда его не стало, Диме, когда он приходил домой после учёбы, становилось не по себе. Ему всё время чудилось, что в дедовой комнате кто-то есть, закашливается, ох, этот кашель курильщика, который курит с шести лет.
Суп вскипел. Дима налил его в тарелку, вытащил из хлебницы буханку, сделал бутерброды с колбасой.
Сегодня голова гудела. Страшно гудела. Как будто на голову надели шар, и голова в нём внезапно стала, как на шарнирах, болтаться, биться о стенки.
Катя. Она попросила зайти к ней. Она знает, что хочет, и я знаю, что хочу и что будет. Деда вчера проводили. Лучше, может, дома посидеть?..
Суп остыл. Дима съел бутерброды, а суп, к которому он едва притронулся, вылил в туалет. Плевать, что врёт она. Я же тут ни при чём. Она сама хочет, не я так хочу. Дима пошёл в свою комнату, захватив с собой заряжавшийся на базе домашний радиотелефон и позвонил Яше:
– Здоров. Пойдём погуляем?
– А чего так рано?.. Ладно, приезжай тогда.
Дима накинул джинсовку, надел кеды. Выйдя на улицу, он пошёл к автобусной остановке. Дима только закурил, и вдалеке показался автобус. Всё, как всегда, верное заклинание.
Через двадцать минут Дима стоял у Яшиного подъезда и звонил в домофон:
– Здоров. Выходи.
– Ща.
Через две минуты Яша вышел и сходу:
– Шпацирка есть?
– Есть, на, – Дима протянул Яше зажигалку.
Закурили. Говорили о том, чего это Яша школу всё прогуливает и чего это Дима туда постоянно ходит, намазано, что ли. Будет ли в этом году перед Новым годом дискач и как там новая француженка.
Яша выглядел старше Димы. В детстве Яше качелями на полном лету заехали в нос. Нос его навсегда превратился в римский, что сделало его похожим на гладиатора, и весь детский сад и школу Яша соответствовал образу: постоянно грубил, дрался, дерзил и ничего не боялся. Но при всей внешней грубости Яша был добрым парнем. Доброту выдавали глаза. Когда малознакомый человек вдруг разглядывал её, в Яше просыпался воинствующий гладиатор, ненавидящий люто. Яша, характеризуя сам себя, постоянно припоминал, как одна девочка сказала ему: «Такое ощущение, что за тобой смерть гонится. Да, именно, гонится. Идущий на смерть приветствует всех вас!» И откуда только Яша знал эту фразу…