* * *
Утром он готовил завтрак, когда Лукреция вышла на кухню.
- Как спала? - спросил ее Гаэтано.
Она махнула рукой и опустилась на стул. Он увидел, как задрожал ее подбородок. Ну, все, сейчас начнется. Сначала по щекам покатились слезы, потом она начала всхлипывать.
- Черт, - Гаэтано отставил сковородку с гренками, потушил сигарету и неумело обнял ее.
Уткнувшись в него, она заревела на всю катушку. Когда она затихла, он отстранился и вернулся к плите.
- Я надеялась, что все это кошмар, - пробормотала она, - а что с остальными? С папой? Мамой? Данте? Может, Данте тоже не ...
Гаэтано молча покачал головой и поставил на стол гренки и кофе.
- Ешь и слушай меня внимательно. После завтрака ты покрасишь волосы, я тебя сфотографирую и уеду ненадолго. Ты будешь сидеть здесь тихо, если высунешься или попробуешь звонить домой, они убьют нас обоих. Ясно? - Лукреция молча кивнула. - Мне понадобится время, чтобы подготовить твой отъезд. Через два дня я должен буду выйти на работу. Ты будешь сидеть здесь, сюда никто не сунется, не бойся. К телефону не подходи, я тебе звонить не буду. Поняла? - опять кивок, - во время очередного «отдыха» я тебя отправлю.
Она слушала внимательно, не сводя с него глаз. Он вдруг подумал, что она первая вот так прямо смотрит на него и не отводит глаз. Смотрит в его глаза, рассматривает его лицо.
Он одним глотком допил кофе.
- Ладно, пошли в ванную.
Там он внимательно прочел инструкцию на флаконе с краской и, закатав рукава, принялся за дело. Через сорок минут Лукрецию было не узнать. Темные волосы кардинально изменили ее внешность.
Гаэтано придирчиво рассмотрел ее.
- Так... Повернись. Брови и ресницы подкрасишь вот этим. Сможешь?
- Я еще ни разу не красилась, - пролепетала она.
- Ладно, садись. Учти, теперь тебе придется краситься всю жизнь или, по крайней мере, лет десять.
Она послушно кивнула и села на высокий табурет, он развернул ее к свету и принялся за дело. Вскоре брови и ресницы стали темно русыми. Гаэтано молча смотрел на незнакомое лицо. Сейчас ее и мать родная не узнала бы.
- Отлично. Теперь сядь здесь, перед ширмой.
Откуда-то возник профессиональный юпитер. Гаэтано настроил фотоаппарат.
- Смотри в объектив. Расслабься. Можешь чуть улыбнуться? Хорошо.
Фотоаппарат защелкал и смолк. Гаэтано убрал кассету с пленкой в карман. Надел плащ и подошел к двери в гараж.
- Вернусь вечером. В холодильнике найдешь, чем перекусить.
Вернулся он, когда уже стемнело. Лукреция сидела в темноте, вжавшись в угол дивана.
- Почему без света? - спросил Гаэтано.
- Тебя же нет дома. Или ты оставляешь свет, когда уходишь?
Он усмехнулся, снимая плащ.
- Нет, конечно же, не оставляю. Подойди сюда.
Они сели за стол.
- Тебя зовут Джорджия О` Донелл. Вот, - он показал ей ее новое удостоверение личности, - твои данные введены в компьютер. Твои родители погибли в автокатастрофе. Моя тетя - миссис Манелли - твой опекун. Отныне ты должна напрочь забыть свое имя и отзываться только на имя Джорджия. Даже свою рыбу в аквариуме ты не сможешь назвать Лукрецией, ясно?
- Да. Джорджия сокращенно как? - робко спросила она.
- Джо.
Девочка кивнула.
- Ты жила в Нью-Йорке, но, вообще, вы постоянно переезжали с места на место, и ты нигде не успела прижиться. С такой легендой тебе будет легче уходить от ответов, ясно?
- Ясно.
- Как тебя зовут?
- Лу... Джорджия.
- Именно, Джорджия, - он закурил, - твой день рождения передвинулся на январь. Ты стала старше. Число оставили прежнее. Так, родилась ты в госпитале св. Павла в Нью-Йорке, полвторого ночи, - Гаэтано усмехнулся, изучая карточку с новыми данными Лукреции, - тетку свою ты никогда не видела, потому что твой папа ее недолюбливал. Как тебя зовут?
- Джорджия, сэр.
- Молодец, только меня по-прежнему зовут Гаэтано. Ладно, вот изучай.
- А фотографии моих родителей?
- Что?
- Ну, у меня же должны быть какие-то фотографии папы и мамы?
Гаэтано несколько минут смотрел на нее.
- Далеко пойдешь, Джорджия, - усмехнулся он, - они здесь, в бумагах. Посмотри внимательно.
Лукреция занялась изучением бумаг.
- Ты что-то ела сегодня? - спросил Гаэтано, заглянув в холодильник.
- Нет, мне не хотелось... А, кем работала моя мама?
- Там все написано. Тебе придется выучить это наизусть, потом я все сожгу. Кроме фотографий и удостоверений, разумеется. Ты поешь со мной?
- Ладно...
Он смотрел, как она внимательно читает бумаги, чуть шевеля губами. Сердце его опять непривычно сжалось. Она нахмурила брови, разбирая его корявый почерк.
- Иди, перекусим.
Она побрела на кухню с листком в руках.
- Слушай, что за тип это писал?
- Я.
- Прости, - она опустила голову, подавив приступ рыданий, - я сегодня ревела целый день, - Гаэтано молча кивнул, глядя на нее сквозь дым сигареты и полуопущенное веко, - я никак не могу поверить, что все это случилось... А, как Карло?
- Он тяжело болен.
- Он... Он знал, что все... Что все это... будет?
- Он узнал обо всем в последнюю минуту. Он ничего не смог сделать, было уже поздно, - он вдруг вспомнил худое, бледное лицо Карло, каким он показался маленьким под толстым одеялом.
- Что с ним?
- Он в лихорадке. Бредит. Никого не узнает. Возле него постоянно дежурит сиделка.
Лукреция снова заплакала. Гаэтано смотрел на нее и думал, что Модзарелли прервал такую хорошую дружбу. Эта девочка могла бы сделать из Карло человека, она смогла бы обуздать и сдерживать его. Ведь он, в сущности, несчастный, одинокий мальчик. Интересно, кого бы из них выбрала Лукреция? Марко или Карло?
- Кофе стынет, - сказал он девочке, - как тебя зовут?
- Джорджия.
- Ешь, Джорджия. Пора спать...