Я не думала, что вновь смогу так не сводить с кого-то взгляда.
Эти мысли вовсе не холодят рассудок, наоборот — плавят его.
Я зачем-то поднимаюсь с дивана, но тут же валюсь назад. Роняю телефон. В глазах темнеет.
Я здесь осталась одна?
Мне просто надо полежать здесь… Чуть-чуть.
Может быть, Сергей — мой сон? Потому что вновь, как только закрываются веки, я чувствую его руки на своём теле и слышу его бархатный голос.
— Оксана…
Он поднимает меня на руки, прижимает к своей груди. Я не сопротивляюсь. Только поднимаю голову и окидываю его мутным, должно быть, взглядом. Облизываю губы и тут же жалею.
Потому что будто бы этим стёрла поцелуй.
— Всё будет хорошо, моя хорошая. Ты такая бледная…
Он всматривается в меня, захлопывает дверь квартиры и спускается на улицу.
— Ничего страшного, давление, скорее всего.
Я бы спросила, зачем тогда он взял меня на руки и несёт чёрт-те куда. Но не могу. Да и не хочу. Прямо сейчас не хочу.
Сергей осторожно устраивает меня в машине, садится за руль и касается моей руки, прежде чем отъехать. Сердце пропускает гулкий удар. Но он всего лишь проверяет, как часто бьётся пульс.
— Перебоев нет, всё хорошо.
Я едва заметно киваю, он выезжает на дорогу.
Чёрт…
Я считала себя достаточно сильной, чтобы всё это прекратить, вырезать из себя, оборвать одним махом. Но мне так хорошо рядом с ним. И так страшно одной.
Ловлю отражение в зеркале заднего вида.
Я себя совсем не узнаю.
Мне становится лучше, слабость медленно сползает, словно шёлковое покрывало. Сергей видит это, поэтому выглядит он больше задумчивым, чем взволнованным.
— Я очень виноват перед тобой, — подъезжая к своей клинике, выдыхает он. — Прости меня. Эти слова для тебя ничего не значат. Но мне действительно жаль.
Эти слова заставляют меня напрячься.
Будто после этого он как минимум на органы меня сдаст. Хотя кому они нужны? За последний год я потеряла лет двадцать жизни и едва ли кому-нибудь в этом плане пригожусь.
Ничего подобного, конечно же, не происходит.
Сергей не отказывает себе в мнимом удовольствии вновь поднять меня на руки. Я думаю начать сопротивляться, но затем начинаю сомневаться в собственном самочувствии. Что, если мне только кажется, что всё нормально? Что, если я не смогу стоять на ногах?
Думаю о падении, я думаю и о ребёнке.
Это глупо, конечно.
Учитывая, что именно я собираюсь сделать.
Но не могу не содрогаться от мысли, к чему такие падения могут привести.
Пусть на мне и тяжёлая ноша, хочу хотя бы, чтобы всё было цивилизованно. Без окровавленной одежды… О красных пятнах мужества не хватает думать спокойно.
Поэтому не сопротивляюсь.
Или потому что у самой себя краду мгновения наедине с единственным источником света и тепла в моей новой жизни…
В больнице Сергей замеряет давление, берёт кровь на очередной анализ, делает кардиограмму и измеряет уровень сахара, всё это происходит так быстро и аккуратно, что я едва успеваю реагировать. Собственно, от меня это и не требуется.
Он протягивает мне несколько таблеток и стакан воды. Я выпиваю. Они царапают горло и неприятно напоминают о лечении Богдана, но это не имеет никакого значения.
Сергей садится рядом со мной на кушетку и приваливается к стене.
Я наблюдаю за ним.
Что он имел в виду там, в машине?
Тишина затягивается. Я могу её прервать разве что скинув какой-нибудь из приборов на пол. Становится не по себе от мысли, как мало власти я имею перед собой сейчас.
Мысли путаются. Большая их часть посвящена человеку, в больнице которого я нахожусь, в квартире которого остановилась. У меня пропал голос, а это значит, что я не смогу кричать. Он — мой доктор. И если он захочет сделать что-нибудь здесь и сейчас — кто станет его останавливать?
В тот момент, когда сомнения едва ли начинают литься через край, Сергей переводит взгляд и ведёт плечом.
— Я не собирался говорить о том, что ты мне нравишься.