Но таким Дамира я не видела никогда. Помятый — это даже на толику не описывает то, что есть на самом деле. От него несёт чем-то неприятно-сладким, и это несмотря на то, что с него стекает вода, очевидно, он только что вышел из душа.
— Можно я войду?
Он упирается ладонью в дверной косяк и скалится, рассматривая меня.
— Может, она захочет вернуться… — произносит так, что приходится прислушиваться, чтобы понять смысл слов. — А ты тут. Опять.
— Ничего, — не могу не усмехнуться насчёт его милого беспокойства, — ты снова быстро соориентируешься и пропишешь ей между глаз.
Пока он пялится на меня в недоумении, я отчего-то смелею и, слегка оттолкнув его, прохожу в квартиру. Её тоже не узнать. Здесь будто бы прошёлся смерч. Это если не брать во внимание запах.
Машинально снимаю верхнюю одежду и обувь. Затем, подумав получше, возвращаю ступни в полусапожки, обитые лисьим мехом. Открываю все окна, чтобы хоть как-то всё проветрить. Самое неприятное — за стиральной машиной в ванной комнате нахожу полуголую спящую девушку в собственной блевотине. Ладно Дамир бухает по чёрному с тех пор, как Оксана ущла, но где он таких же пьянчуг находит ещё и с такой внешностью?
Хотя… Должно быть никто по трезвому ему больше не даёт.
Я не знаю, сколько лет потеряла, страдая по нему. Сколько ещё потеряю. Уже не вериться, что что-то выйдет. Но сойти с этой дороги не выходит.
Мерзко сначала было только от себя. Теперь ещё и от него.
Я встретила его первой. Любила больше, была лучше. У нас есть дочка.
И теперь, когда Оксана видеть его не хочет, а я пришла и выгребаю тут дерьмо… Теперь он говорит мне, чтобы я уходила, ведь та, что он предал, может вернуться не вовремя. Снова.
Откуда ей знать, что такое понимание? Что такое преданность? Жертвенность?
Оксана законченная эгоистка. И уж конечно она его не простит. И никуда не вернётся. Пора бы уже это понять. Пора бы уже сделать выбор, а не мотаться из одной квартиры в другую. Или хотя бы не облаживаться шлюхами, как только начинает пахнуть жареным.
Дочка постоянно о нём спрашивает… Я обещала ей рассказать, как он поживает.
Интересно, заценит ли она историю о том, как мама вытаскивала невменяемую девушку из его квартиры? Как выволакивала к лифту и всё такое?
Дамир некоторое время мрачным взглядом цепляется за всё, что я делаю.
Но потом ему как будто бы становится всё равно. Он уходит курить на балкон, а потом и вовсе заваливается спать.
Я включаю музыку на полную громкость. Ему хоть бы хны. Вот и хорошо. Под любимые песни, подпевая и заливаясь слезами, я выдраиваю его квартиру, просто не зная, что ещё делать. Может быть, когда я верну квартире прежний вид, словно по волшебству лучше станет выглядеть и тот, кого я так сильно люблю? И тогда мы сможем нормально поговорить.
И тогда он поймёт, что всё это время ошибался.
Ну или я это сделаю.
Главное, чтобы хоть что-то сдвинулось с места. Потому что я так больше не могу. Просто не могу.
Чуда, конечно же, не происходит. Я убираюсь, готовлю ужин, и только к вечеру Дамир ощухивается. Пропадает в ванной где-то час. То ли моется, то ли что-то там колотит. Выходит ко мне, ничего не говоря, заваривает себе кофе и закуривает.
— Не кури здесь! — возмущаюсь я. — Выходи на балкон. Я только всё проветрила!
— А я тебя не просил ничего здесь делать, — ворчит он. И сигарету не тушит. Урод.
Сажусь напротив, заглядываю в его глаза.
— Дамир… Я то в чём виновата? Чего волком смотришь?
— Ни в чём, — выдыхает он.
Накрываю его сжатый кулак своей ладонью.
— Может быть, мы сможем это преодолеть? Ты ведь не зря выбрал меня тогда… Вспомни, как нам хорошо было. И Алёнка есть. Не мальчик, но… Всё впереди.
В его глазах мелькает что-то тёмное и колючее. Мне становится не по себе.
Стараюсь быть мягче, стараюсь не истерить, потому что знаю, что тогда он меня вообще вышвырнет отсюда. Помогаю ему, на шлюх закрываю глаза. А он смотрит так, будто бы это я причина всех его бед. Как же это бесит… Какой же бред.
Я не заслужила всего этого.