Он убьёт его. Он убьёт его. Он убьёт его.
Я каким-то чудом дотягиваюсь до маленькой вазы, что стоит на прикроватной тумбочке. И до того, как Дамир успевает унизить меня, оставив совсем без одежды, прикладываю все силы, чтобы ударить его по голове.
Мне всё равно в этот момент. Даже если я его убью. Даже если меня посадят. Я хочу только, чтобы эта проспиртованная туша слезла с меня. Чтобы смех не лился. Чтобы руки не касались.
Меня трясёт. Дамир падает рядом.
Я чувствую облегчение.
Но недолго. Всего несколько счастливых мгновений.
У него скорее всего рассечена кожа на голове, ваза оказалась слишком лёгкой, а осколки не попали в уязвимые места. Его даже не оглушило.
Дамир ревёт скорее от злости, чем от боли.
Я пытаюсь сбежать, хотя бы из комнаты, хотя бы сойти с кровати… Пожалуйста, господи, пожалуйста…
Но муж хватает меня за локоть и швыряет на кровать.
— Ты что творишь, сука? Ты что делаешь, тварь? Собака…
В его глазах нет ничего, кроме тупой злобы. Красные, нечеловеческие, кошмарные.
Он не остановится.
Он убьёт меня здесь.
Я никогда не выберусь.
Он сжимает мои запястья с такой силой, что я вскрикиваю от боли. Я боюсь, что он может их сломать.
Вырваться не получается, я чувствую себя слабой, почти невесомой тростинкой под бешеным буйволом. Он просто меня растопчет. Прямо сейчас растопчет.
Я пытаюсь достучаться до него в панике:
— Дамир, пожалуйста… Не трогай меня! Ты не можешь… Ты же не такой… — я сама не верю в то, что говорю, но остановиться не могу. — Ты не можешь так со мной поступить.
— Заткнись, сука! — он кричит, он пристраивается.
И я не выдерживаю. Я не выдерживаю, хотя сразу же жалею об этом. Кричу:
— Дамир… Не делай этого! Дамир… я беременна…
Он не останавливается. Будто бы не слышит.
Я пытаюсь докричаться до него. Где-то там ещё должен быть человек, который меня любил. Который, наверное, думал, что любил меня.
— Я беременна… Это твой ребёнок! Если ты не остановишься, то и он… Пожалуйста… Мне страшно!
Дамир замирает.
В какой-то момент я не слышу ничего, кроме шума в своих ушах.
Но потом его совсем недавно разъярённый и властный голос тихо, будто неуверенно падает на пол:
— Правда?
Я киваю. Затем спохватываюсь, будто боюсь, что он мне не поверит и произношу:
— Я обследовалась несколько дней назад в клинике. Нашли проблемы с позвоночником. И беременность.
У него дёргается угол губ. Он всё ещё не отпускает меня.
Я считаю мгновения. Не знаю, что ожидать. Неужели он продолжит? Неужели даже это его не остановит?
— Почему… Почему ты не сказала раньше?
Глаза постепенно прекращают быть глазами зверя.
Но мне всё равно страшно. Не могу избавиться от чувства, что мой муж окончательно сошёл с ума. И он обязательно утянет меня на дно. Ведь хорошие жёны должны ложиться в могилу к своим мужьям…
— Я вообще не хотела говорить, — отвечаю честно.
Он стискивает зубы, по квадратному лицу проходятся желваки. Кажется, будто вот-вот ударит. Но вместо этого отпускает меня, даже слегка отшвыривает, и поднимается с кровати.
Только сейчас я более или менее могу поверить самой себе, что всё-таки не сдохну сегодня. Что всё-таки мне дают передышку.
Дамир молчит. Я не предпринимаю попытку сбежать. Просто потому что у меня дрожат ноги, колотит всё тело, я едва ли смогу двигаться, а тем более быстро. Дверь закрыта, нужно будет замешкаться, чтобы её открыть. Чтобы достать телефон тоже нужно приложить немало усилий — нагнуться, покопаться в вещах, подняться. Он схватит меня, как только я преодолею первый шаг. И, возможно, заведётся вновь.
Дамир не просто животное.
Он бешеное, непредсказуемое животное.
Полный инстинктов, но все инстинкты переломаны и вывернуты.
Всё неправильно.