- Спрячь, - сказал он, - чтобы никто не увидел.
«Почему он это сделал? – подумал я, - потому что я ненаш?» А какой я ненаш?! Отец и тот - только наполовину. Этого, правда, оказалось достаточным, чтобы быть мне «ненашем», и я всегда помнил об этом, не давали забывать. И клички были и обиды. Когда терпел, а когда дрался. И доблестная милиция не обходила меня вниманием: без паспорта перестал даже в магазин выходить, а как-то возле школы на глазах у моих учеников, дюжие омоновцы перерыли мою сумку, вывернули карманы.
На улице или среди незнакомых людей я нередко ловил настороженные взгляды, и чувствовал себя чужаком. А когда-то шла мне навстречу мамаша с малышом, он посмотрел на меня и спросил: «Мама, а этот дядя бандит?». Мне тогда это показалось смешным. А потом - не очень.
И для этих я, конечно, тоже не был своим, но, как бы то ни было, я впервые за эти дни по-настоящему утолил жажду. А ещё я продиктовал ему телефоны своей бывшей жены и сестры. Подумал, что если бы была жива мама, ни за что не дал бы её номер. Представил, что было бы с ней…
В детстве я всегда очень переживал за неё, особенно после того, как погиб отец.
В двенадцать лет мне на руку уронили здоровенную ржавую железяку. Когда увидел свой палец, - он болтался на тонкой полоске кожи - я подумал только о том, как же сказать об этом маме, как сделать, чтобы она не расстроилась. Побежал в ванную смывать кровь, и только потом, пряча руку за спиной, подошёл: «Мама, только ты не волнуйся…»
А когда был совсем маленьким, и она уезжала в командировки, считал дни до приезда. В последний день мы с дедом рассчитывали её путь:
- Вот её поезд подъезжает к вокзалу, - говорил он.
- А мама смотрит в окно и огорчается, - продолжал я, - что мы её не встречаем.
- Вот она на перроне.
- Она покупает билетик в метро.
- Выходит из метро и идёт по нашей улице.
- Она уже рядом с булочной, - торопился я.
- Вот она подходит к парадному, - наконец произносил самое заветное дед.
И я бежал к окну.
Не встретить больше, не дождаться. А снилась мама мне нечасто. И я всегда во сне ощущал ни с чем не сравнимую радость оттого, что она со мной, а значит, всё хорошо. И я просыпался счастливым, и не сразу понимал, почему.
Когда в лагере я раздал детям своего отряда анкеты с вопросами, Людочка на вопрос: «Чего ты боишься больше всего жизни?», написала:
- Я боюсь потерять маму!
Я тоже этого больше всего боялся. Боялся и потерял. Так рано.
Может быть, нельзя слишком сильно никого любить? Может быть, это опасно? И именно для тех, кого любят?
Сейчас, когда я думал о маме, мои боли и страхи отступали, она как бы помогала мне.
Прошло ещё три дня, меня вдруг перестали избивать, и даже приносили еду в миске и воду. Но легче не стало: почти всё время очень болела голова, саднило то, что раньше называлось лицом, мучили боли в желудке. А ещё меня стал преследовать страх смерти, которого раньше почему-то не было. Я вспоминал маму, её последние дни в больнице. Ей не говорили, что у неё рак, но она сама - профессор-онколог - не могла не знать об этом. Я фактически жил тогда у неё в палате, спал на раскладушке, и мы обманывали друг друга, просто читали и разговаривали, строили планы на будущее, будто бы не было ничего страшного: она просто болеет и скоро поправится. Я очень боялся, что она вдруг скажет: «Сына, мне страшно, мне страшно умирать». Она так и не сказала этого - наверняка просто пожалела меня. Мне казалось, что если бы со мной сейчас был близкий человек, я бы не выдержал, и сказал, что мне страшно. Очень!
Конечно, и маме было страшно, но мысли о себе, как всегда, уходили у неё на второй план, её больше волновало, что и как будет с сестрой и со мной, с её отделом и девочками - так она называла своих сотрудниц.
Я почти никогда не видел, как она плачет, в больнице только один раз заплакала, перед операцией. Я взмолился тогда:
- Ну, пожалуйста, ну не надо. Всё обойдётся.
Она сразу взяла себя в руки и сказала:
- Всё! Не буду, я ведь только перед тобой.
Тогда она сдержалась. Смогла. Ради меня, конечно.
Я тоже сдерживался при ней, а когда она отправляла меня, как говорила «в отгул», заменяя бабушкой или кем-то из близких подруг, я ехал домой и ночью рыдал в подушку.
Был и другой случай, который я запомнил. Я увидел тогда, что с ней что-то не так. Всё приставал с вопросами, а она отнекивалась. И вдруг заплакала, горько так, со слезами, и долго не могла остановиться. Я утешал её, чего только не надумал. Оказалось, несправедливо зарубили диссертацию какой-то женщины. Она была не из её отдела, они были даже мало знакомы. Как же мама жила, если так воспринимала чужую боль?! Рядом с такой болезнью, с таким количеством смертей.
И дома ей не было покоя: приезжали больные от каких-то знакомых из других городов, иногда они останавливались у нас. А потом уходили на операцию. Многие из больницы не возвращались…
Стыдно признаться, но о чём бы я не думал, каждый раз, когда открывалась дверь, сердце начинало бешено стучать, холодели руки, и я весь покрывался потом. Всё было именно так перед тем, как вошли незнакомый ненаш и женщина.
- У тебя один час, - сказал он. - Если не согласишься, тебе конец. Думай хорошо, - он похлопал её ладонью по лицу.
Она оттолкнула руку и сказала:
- Мне нечего думать. И учти, если ты ещё хоть раз ко мне прикоснёшься, я добавлю ещё одно условие. Буду оперировать, только если тебя пристрелят.
Ненаш выругался и вышел.
Она, видно, попыталась осмотреться, но в сарае было почти совсем темно, лампочка горела только снаружи.
- С ними нельзя так разговаривать, - тихо сказал я.
- Наоборот, с такими только так и нужно, - ответила она и спросила: - Где тут сесть можно?
- Чуть правее от вас полено. Как вы сюда попали?
- Эти скоты меня прямо с операции забрали, привезли, чтобы я кого-то оперировала. Они ассистента моего, Андрея, совсем мальчишку, ранили, операцию до конца довести не дали. Если Григорьева не найдут, девушка погибнет. Я им сказала: или везите обратно, или я не буду оперировать.
- Я понимаю, что вы им нужны, но всё же будьте с ними поосторожнее.
- Плевала я на них.…А вы как здесь оказались?
Я сказал, что за меня хотят получить выкуп, а платить некому.
Она спросила о друзьях и родственниках.
Я ответил, что, конечно, они есть, только денег у них таких нет. Но, если честно: не было у меня настолько близких людей, которые бы, услышав о такой сумме, стали что-то делать. Не сумел обзавестись.
- А где они вас взяли?
- В лесу, недалеко от Н., я в походе с детьми был.
- И я сейчас в Н. живу, в первой больнице оперирую.
Женщина тоже была нездешней: не так давно приехала из М.. Мы разговорились, оказалось, что в детстве она два года жила в моём городе. Отец у неё был военным, и их семья объездила чуть ли не полстраны.
- Меня Ириной Черновой зовут, - в какой-то момент сказала она.
Я переспросил.
- Что вас удивило? – спросила она.
- Нет, ничего, - ответил я и тоже представился, - Сергей Ненашев.
- Что? – воскликнула она, - Серёжа, ты?
- Да, - ответил я и никак не мог понять, откуда она меня знает, и, откуда я знаю эти имя и фамилию. Хоть в сарае и было совсем темно, и я не мог разглядеть её лица, я точно знал, что не был знаком с этой женщиной, таких женщин не забывают и узнают. Я бы точно сразу узнал.
- Неужели ты не помнишь меня? – спросила она с обидой.