- Ты тогда не умел драться, - заговорила Ирина, - а дрался сразу с двумя, и я швырнула в них вазон с любимым цветком нашей классной. Попала, кажется, Матвееву в плечо, а он проорал: «Ты что, больная, а если б в голову?». Я ответила, что в голову в следующий раз. Ох, и шуму тогда было! А я так гордилась тобой. Ты после этого случая пошёл боксом заниматься. Серёжа, а эти тебя били?
- В меру. Только, ребро, кажется, сломали.
- Дай я тебя посмотрю, - она хотела встать и подойти ко мне.
- Пожалуйста, не подходите ко мне, - попросил я.
- Почему, Серёжа?
- Я тут шесть дней, от меня воняет.
- Серёжа, я же врач.
- Для меня вы - просто женщина.
- Что ты всё «вы» да «вы». Они тебя хоть кормят?
Моё «да», видно, получилось не очень убедительным и, она спросила:
- Можно, я им скажу, чтобы нам принесли поесть?
- Не надо, - сказал я, с ужасом представив, как буду есть при ней. Едва ли мне удалось бы при этом прилично выглядеть.
- А помнишь, как ты кормил меня в больнице с ложечки, когда я сломала руку?
- Ты полезла за котенком на дерево и сорвалась.
- Помнишь, - обрадовано сказала она.
Я вспомнил, откуда знал эти имя и фамилию: я их выдумал. Выдумал и котёнка, и драку, и много ещё чего. И на бокс я пошёл после того, как это выдумал. Я был необщительным и стеснительным, а любить уже тогда хотелось, и я придумал новенькую и изо дня в день рассказывал соседу по дому, такому же одинокому и застенчивому, как я, про эту девочку, про нас с ней.
- Что у вас в школе нового? – как-то спросил он.
Ничего нового и интересного не было, и я неожиданно для самого себя сказал:
- К нам пришла новенькая.
- Красивая?
- Да, очень.
Мы сидели тогда на нашей скамейке в самом углу двора, и я рассказал ему о появлении Ирины.
Как классная будто бы вошла с ней перед уроком, и, представив, спросила, куда её посадить. А новенькая заявила, что хочет сесть за мою парту.
- А я не хочу, чтобы она ко мне садилась, - под общий хохот сказал я. Ну, не принято у нас было сидеть с девчонками.
- Зачем ты меня позоришь? - прошептала Ирина.
Я прошипел, что всё равно не буду с ней сидеть.
- Почему? – удивлённо спросила она, - разве я сделала тебе что-то плохое?
Я тогда повинился соседу, что мне стало неудобно перед ней.
И сейчас мне было неловко перед этой женщиной, ведь получалось, что я обманываю её. Решив признаться, сказал про котёнка. И попал.
- И пока рука была в гипсе, - продолжала Ирина, - ты носил мой портфель, а над тобой смеялись.
- У нас был очень дикий класс.
- Я это сразу поняла, когда попросилась за твою парту. Все так удивились. Поэтому меня и невзлюбили. Знаешь, а я до сих пор помню все книги, которые ты приносил.
- Джека Лондона,- сказал я.
- Ты очень любил тогда «Время-не-ждёт» и «Смока Беллью».
- А тебе нравился «Морской волк» и «Мартин Иден».
- А ещё ты приносил Чехова, Грина и Куприна, и так обрадовался, что мне понравились его «Юнкера».
Ирина перечислила почти все мои любимые тогда книги. И Сетон-Томпсона, и «Записки натуралиста» трёх разных авторов, и даже шеститомник о животных. Она удивилась, что помнит цвет этих книг: темно-зеленый.
- Серёжа, - спросила она, - ты хотел биологом стать. Стал?
- Нет, - ответил я, ошарашенный, не зная, как вести себя дальше.
- А кем работаешь?
Я рассказал, что был инженером, потом учителем. Как убежал от школьного безденежья обратно в инженеры.
Она спросила, что я преподавал.
- Математику.
- Ну, это неудивительно, - сказала она, - ты её так хорошо знал. А помнишь, как ты за меня сделал контрольную по геометрии, а себе не успел, и получил два? А Аннушка всё поняла и хвалила меня за пятёрку с нескрываемым ехидством.
Я сказал Ирине, что получил тогда не два, а три, и что математиком у нас был мужчина.
- А вот и нет, я точно помню, - «поправила» меня Ирина, - он позже пришёл, в третьей четверти, зимой, а это осенью было.
Я промолчал.
- Серёжа, а стихи пишешь? – спросила она.