- Почти нет, - ответил я.
- А я всё, что ты мне написал тогда, до сих пор храню, и даже помню. Почему ты не отвечал на мои письма?
Я ответил, что не получал их.
Она некоторое время молчала, а потом опять заговорила, начав со своего ласкового «Серёжа», от которого мне становилось и хорошо, и неудобно перед ней.
- А помнишь мой день рождения? Ты написал на асфальте: «Поздравляю, солнышко!». А когда я выглянула в окно, запустил в небо пять воздушных шариков с нарисованными рожицами.
Я не сумел придумать про шарики: у меня не хватило воображения, и на асфальте я не писал. Тот, за кого она меня принимала, был лучше меня. И стихи, наверное, у него были лучше.
Ирина спросила, куда мы пошли после школы. Я ответил, что в зоопарк.
- Помнишь, - радостно сказала она и продолжила, - была весна, и кругом лужи, и ты переносил меня через них на руках. А ещё в тот день ты спросил: «Можно я тебя поцелую?». Я кивнула, и ты...
- Я поцеловал тебя в щеку, и ты засмеялась…
- А ты страшно обиделся… Серёжа, скоро рассветёт? Я так хочу тебя увидеть!
- А я не хочу, чтобы ты меня увидела, столько лет прошло: не узнаешь. И потом, я ведь их разозлил своим боксом.
Я вдруг заметил, что назвал Ирину на «ты».
- Серёжа, что делать? – спросила она, - мне страшно. Страшно, как никогда. Они же убьют тебя!
«Ей страшно не за себя, а за меня, - подумал я. – Вернее, не за меня, а за другого Сергея…».
- Будем надеяться, что нас найдут, - сказал я.
Что я ещё мог сказать? Что я мог сказать женщине, с которой был знаком полчаса и ради которой готов был умереть. Я даже не видел её лица, но точно знал: это была она, та самая Ирина Чернова, которую я придумал, а потом искал всю жизнь.
Если бы мне предложили вернуть всё назад, закрыть глаза и опять оказаться дома, ещё до этой моей поездки в Н., я бы не согласился. Я ни на что не надеялся, не думал о том, что у меня с этой женщиной что-то может быть. И ревновал её и к этому неизвестному мне доктору Григорьеву, и - особенно - к другому Ненашеву. И твёрдо знал, что, будучи голодным, грязным и избитым, я сейчас счастливее, чем когда бы то ни было.
- Что ты молчишь?- продолжала она, - Скажи, что мне делать, ведь я, правда, решила, что не буду оперировать. Я понимаю: «клятва Гиппократа», но ведь он боевик, бандит, не знаю кто. Наверняка он убивал, и опять будет убивать, его люди так легко, между прочим, ранили Андрея только за то, что он попытался меня отстоять.…Серёжа, ты не поверишь, я не боюсь умереть, я так устала от операций и от чужих смертей. Я после каждой смерти моего больного почти умирала сама, мне часто не хотелось жить, ты знаешь, если бы не дочь... Я, наверное, не должна была быть хирургом, я так и не привыкла. Даже не помню, когда была по-настоящему радостной в последний раз.
- Но ведь вы наверняка спасли многих людей, - сказал я, - как же такому не радоваться!
- Да, ты прав, Серёжа, радовалась. Когда получалось, особенно, когда мои руки делали то, что казалось, нельзя было сделать. Когда видела благодарные и счастливые лица близких. Серёжа, но уже через минуту всплывали другие лица.
«Наверное, и у мамы было также», - подумал я.
Ирина стала рассказывать о своём очень общительном муже, которому хотелось видеть её совсем другой, о самостоятельной, рано вышедшей замуж дочери. Чувствовалась, что она очень любит дочь и до сих пор страдает, оттого что никогда не получалось уделять ей столько времени, сколько хотелось. Рассказывала подробно, как рассказывают о наболевшем близкому человеку или случайному попутчику.
Несколько раз я хотел остановить её, думал, что вот сейчас она сделает паузу, и я наконец-то скажу, что я не тот, что не мне предназначается этот рассказ, но.…И я опять не успевал остановить её.
- Дочка переехала, с мужем мы развелись, - продолжала Ирина, - мне стало невыносимо приходить в пустую квартиру. Поэтому, когда институтская подруга позвала меня к себе в Н., я и уехала… Серёжа, почему ты не искал меня? - вдруг спросила она.
- Искал, - ответил я.
- Плохо искал.
Мне было стыдно перед ней - получалось, будто я подглядел в замочную скважину или прочитал чужое письмо. Выходило, что я зачем-то обманул эту женщину, а после её рассказа сказать об этом было ещё труднее. Ещё я боялся, что она попросит меня рассказать о себе, чего мне бы очень хотелось. Но какое ей дело было до моей жизни, её ведь интересовала жизнь совсем другого Ненашева…
«Кто он, - думал я, - как сложилась его жизнь? Как он смог обойтись без этой женщины, неужели просто забыл её?»
Вошёл тот, который принёс мне мазь и воду. На этот раз я не испугался, все мои мысли были о том, как сказать Ирине о своём, пусть и неумышленном, но обмане.
- Руслан, ты? – выдохнула она. - Ты с ними, с этими?
- Ирина, - заговорил он, в его голосе слышалось уважение, - просили извиниться перед тобой за то, что тебя привели в этот сарай, и за то, что в больнице так было. Эти люди не должны были так. И я очень виноват, Ирина, ведь это от меня узнали, какой ты хирург.
- Ладно, Руслан, - произнесла она и спросила. - Как брат?
- Спасибо, с ним всё хорошо, - ответил он и с просительной интонацией добавил. - Тебя уже ждут, там всё готово.
- Хорошо, - сказала Ирина, - я буду оперировать, но он пойдёт с нами.
- Нет.
- Тогда и я никуда не пойду, ты меня знаешь.
- Кто он тебе, Ирина? – спросил Руслан.
- Неважно. Но ты сделаешь так, что его не тронут.
- Ирина, ты знаешь, что я тебе за брата вечный должник, но я не всё могу. Сегодня его не убьют. Те, кого он избил – сейчас в другом месте.
- Ты обещаешь, что, пока я буду оперировать, с ним ничего не случится?
Он, кажется, кивнул.
- Серёжа, я скоро вернусь, - сказала Ирина, и они вышли.