Он не вернулся.
Но я всё равно приду во вторник. И в четверг. И вообще — буду приходить, пока меня не выгонят.
Это же ради животных. Да. Ради животных.
Кого я обманываю?
10 октября
Позвонила мама.
Спрашивала, как дела. На этот раз не соврала — сказала, что хорошо. И это была правда. Потому что впереди вторник. Потому что я снова увижу его.
Мама обрадовалась — сказала, голос у меня какой-то другой, какой-то живой. Спросила, не влюбилась ли я.
Соврала — сказала, что нет.
Но она, кажется, не поверила.
13 октября. Вторник.
Пришла за полчаса до начала.
Сидела на ступеньках перед дверью и ждала. На улице было холодно — октябрь, листья рыжие, ветер, — а я сидела в тонкой куртке и даже не замечала, что замёрзла. Думала о том, как буду выглядеть, что скажу, как себя вести.
Он пришёл без десяти шесть.
В той же куртке, что в прошлый раз. С рюкзаком на одном плече. Волосы растрёпаны ветром.
Увидел меня на ступеньках — и улыбнулся.
— Рано пришла, — сказал. — Замёрзла, наверное?
— Немного, — выдавила я.
— Пойдём внутрь, согреешься. Кофе, правда, ужасный, но зато горячий.
Он открыл дверь, и я вошла, и пахло так же — кофе, кормом, теплом, — и я подумала: вот оно. Вот моё место. Вот где я должна быть.
Весь вечер я сидела за столом и разбирала заявки, а он был рядом — отвечал на звонки, разговаривал с волонтёрами, объяснял новичкам, что делать. Иногда подходил ко мне — проверить, как справляюсь.
— Молодец, — сказал один раз. — Быстро разбираешься.
И я покраснела так, что уши загорелись.
Дура.
Но счастливая дура.
15 октября. Четверг.
Он запомнил моё имя.
— Майя, — сказал, когда я вошла. — Рад видеть.
Майя. Он сказал моё имя. Произнёс его — этими губами, этим голосом.
Я чуть не умерла прямо там, у входа.
Весь вечер ходила как в тумане. Делала что-то, отвечала кому-то, но в голове было только это — «Майя, рад видеть», «Майя, рад видеть», как заевшая пластинка.
Когда уходила, он сказал:
— До вторника, Майя.
И я шла до метро и улыбалась, как сумасшедшая, и люди смотрели на меня странно, но мне было всё равно.
18 октября
Воскресенье. Самый длинный день в неделе.
До вторника ещё два дня, и я не знаю, как их пережить. Пыталась читать — не могу. Пыталась смотреть сериал — не могу. Пыталась делать домашку — не могу.
Всё время думаю о нём.
О том, как он держит щенков. О том, как улыбается. О том, как говорит — спокойно, мягко, без этого напора, который бывает у мужчин, когда они пытаются что-то доказать. Он ничего не доказывает. Он просто есть — и от этого хочется быть рядом.
Перечитала написанное и поняла, что звучу как одержимая.
Наверное, так и есть.
20 октября. Вторник.
Сегодня он сидел рядом.
Не специально — просто свободное место было только возле меня. Сел, открыл ноутбук, начал что-то писать. А я сидела и не могла сосредоточиться, потому что чувствовала его — его тепло, его запах, его присутствие в нескольких сантиметрах от моего локтя.
В какой-то момент он повернулся и спросил:
— Всё в порядке? Ты какая-то напряжённая.
— Всё хорошо, — сказала я, и голос дрогнул.
Он посмотрел на меня — долго, внимательно, как будто пытался понять что-то, чего я не говорила. А потом улыбнулся и вернулся к работе.
И я думала: он заметил. Он что-то заметил. Что именно — не знаю, но заметил.
Это хорошо или плохо?
Не знаю.
Но сердце до сих пор колотится.
25 октября
Сегодня он рассказал про собаку.
Мы остались вдвоём — все ушли, а я задержалась, как обычно, потому что дома всё равно нечего делать, а здесь — он. Он тоже не уходил, сидел за компьютером, отвечал на письма.
Потом посмотрел на меня и сказал:
— Можно спросить?
— Конечно, — ответила я, и сердце подпрыгнуло.
— Почему ты приходишь так рано и уходишь так поздно?
Я не знала, что ответить.
— Просто... нравится здесь, — выдавила наконец.
Он кивнул — задумчиво, как будто понял что-то, чего я не сказала.
— Мне тоже, — сказал. — Нравится. Это единственное место, где я чувствую, что делаю что-то правильное.
И начал рассказывать.
Про собаку, которую нашёл в детстве — маленький дворняжка в коробке у подъезда, голодный, больной, брошенный. Он принёс его домой, и мама сначала кричала, а потом сдалась, и собака жила с ними пятнадцать лет. Пятнадцать лет — как целая жизнь. Как целый мир.