— Опять обобщаешь, — фыркнула я и пошлепала одаривать себя, любимую, чаем. — Я сейчас не буду геев, например, вспоминать, но есть мужики, которые, будучи натуралами, впадают в транс от того, что загар неровно лег или прыщик на носу вскочил, а есть женщины, которым раненый котенок будет побоку, и они пропрутся, даже не оглянувшись. Нет, ты, конечно, прав по отношению ко многим представителям обоих полов. Но исключения…
— Подтверждают правила, — перебил меня наглый подрывник. Я налила себе чай и, усевшись на свое место, хмыкнула:
— Может быть. Но ведь их наличие нельзя не учитывать, а потому косить всех под одну гребенку тоже нельзя — надо узнать, что у человека в душе творится и какие членистоногие его разум населяют.
— Ладно, — усмехнулся Хаято, возмущенно глянув на мою чашку, и потопал наливать себе чай самостоятельно. Что, надеялся, что я таки проявлю бабскую сущность и над тобой сжалюсь? Обломись, дорогуша, обломись! Во мне от типичной женщины столько же, сколько в балерине от сталелитейщицы! — Допустим, ты права и исключения надо учитывать. Но какова вероятность на них наткнуться?
— Мала, — хмыкнула я. — Но ты ж наткнулся.
— Да? — хитро прищурился он. — А тогда скажи, ты бы мимо котенка прошла?
— Мимо котенка — нет, — нахмурилась я. — Потому что животных я люблю. Мы с сестрами на этом немного «повернуты». Но это не из-за того, что мы женщины и обожаем всё миленькое-розовенькое-пушистенькое-гламурненькое, — писклявым голосом протянула я и, вернувшись к нормальному тону, пояснила: — А потому, что мы на ферме жили и с детства видели, что животные куда лучше людей. Хотя не спорю: милашести меня умиляют, но только если это душевные, «няшные» милашести, полные особого очарования, пробуждающего то ли материнский инстинкт во мне, то ли эстета. Если ты мне ткнешь в нос открытку с мишкой Тедди, я на тебя посмотрю, как баран на новые ворота, и спрошу: «И чё?» А вот если ты мне самодельную открытку с набросанным тобой Бракозябриком подаришь, я умилюсь и назову ее дико симпатичной и очаровательной, пусть хоть твой Бракозябрик и будет выглядеть, аки зомби с бодуна. Просто потому, что в нее душа будет вложена и старание, понимаешь? А это дико мило, что человек старался другому приятное сделать.
— Логика детского сада, — фыркнула эта бука. Я хмыкнула и, показав ему язык, приступила к чаепитию, заигнорив длиннющую тираду о том, какая я невоспитанная и неженственная, а потом бросила чуть подутихомирившемуся шовинисту:
— Так ты ж женственных баб не перевариваешь, откуда претензии?
— Я не «не перевариваю»! — возмутился он. — Я просто считаю, что от вас никакой пользы!
И тут мне снова померещилось, что где-то что-то полыхнуло белым, а мышцы почему-то враз заныли. Я опустила чашку и повертела шеей, с удивлением обнаружив, что на Хаято лица нет, и он готов от злости порвать всё и вся на сто не собираемых кусочков.
— Да ладно, ну извини, — пробормотала я. — Чего ты так переживаешь из-за моих слов? Я не намекаю, что ты гей, не волнуйся — и в мыслях не было, честное пионерское.
— Ты… Ты… — о, у него аж слов нет, чтоб возмущение выразить! Довела я бедолагу… А он тем временем подскочил и возопил: — Ты тут ни при чем!
— Чего? — опешила я, но этот шизик ломанулся в коридор с эпичным воплем: «Джудайме!!!» — и топоча, аки слон в посудной лавке. Я фыркнула и вернулась к чаепитию, подумав, что добру пропадать не следует — мало ли у кого какие глюки и пунктики поведения? Вскоре ко мне присоединился какой-то вялый и сонный Дино, и, подойдя к столу, тихо спросил:
— Прости, что спрашиваю, но ты мне чаю не нальешь? А то я весь день бегаю за Рёхеем, а у него как раз сегодня особо активный день выдался. Я от него на полчаса перед ужином отошел, пока он в коровник ходил, а потом он меня на экстремальную пробежку потащил.
— Садись, несчастный и жизнью обиженный, — хмыкнула я и пошлепала наливать ему чай. Я ж не гадина какая — могу, ежели вежливо просят, уважить просителя. — Можно было и не расписывать, почему ты в состоянии не стояния, я бы всё равно помогла. Главное, вежливость. Хамам я бы помогать не стала, а так — почему нет?
— Спасибо, — раздался у меня из-за спины полный облегчения и радости ответ, а я подумала, что человеку и впрямь немного для счастья надо, ежели человек среднестатистический и умаялся в хлам.
Я налила Каваллоне чаю и поставила перед ним чашку, заняв место неподалеку от него. По сути между нами два стула еще оставались, но это были мелочи, не заслуживающие внимания.
— Спасибо, — улыбнулся он, начиная греть лапки о горячую кружку.
— Повторяемся, батенька, — хмыкнула я, — одного раза вполне достаточно было бы.
— Не скажи, искренней благодарности много не бывает, — улыбнулся блондин.
— Да ну, — поморщилась я, сцапав свою кружечку и начиная крутить ее на столе. — Я себя неуютно чувствую, когда мне тысячу благодарностей приносят.
— Стесняешься? — хитро улыбнулась эта гадость.
— Нет, просто не люблю, — фыркнула я, решив занять себя чаем, а не болтовней с этим вредителем. Проницательным, кстати, вредителем.
— Это очень мило и рушит образ Железной Леди, — заявил он, поняв, что я нагло соврала.
— Ох ты ж, блин! — возмутилась я и перешла в наступление. Ненавижу, когда меня милой называют или докапываются до самой сути… — На себя посмотри! Вроде бы весь такой супер-умный и супер-талантливый воин, а сам дитя дитем!
— Да, я знаю, я неуклюжий, — пригорюнился Каваллоне, склонив голову над столом и сложив руки в замочек. Это что еще за самобичевание такое?! Я ведь не о том совсем!
— Хорош себя никчемным считать, — фыркнула я, озвучив собственные мысли. — Я не про твою откровенно фиговую координацию сейчас говорила. Я про то, что ты вроде серьезный мужик, а радуешься каким-то глупым мелочам. Вон, в манге описано, как вы в снежки играли, да в походы ходили — а ты радовался такой ерунде, как маленький!
— А это плохо? — удивился Дробящий Мустанг, воззрившись на меня, как на чудо-юдо заморское. — Разве плохо оставаться в душе капельку ребенком?
— Да нет, конечно, — фыркнула я. — Просто ты всем так эпично представляешься всегда: «Я десятый босс семьи Каваллоне!» — и пафос, пафос, пафос. А по натуре ты добряк. Вот и получается, что ты, как и я, носишь маску и не фиг было выделываться.
— Ааа, так это была крошечная месть? — съехидничал Дино, давя лыбу во все «тридцать два — норма».
— Да ну тебя, — буркнула я, присуседившись к чаю, а Каваллоне рассмеялся. Завершив сеанс смехотерапии для себя любимого, он заявил:
— А маски, кстати, носят все, и они очень полезны, если не перебарщивать. Но друзьям можно и открыться. Для знакомых я десятый босс семьи Каваллоне, а для друзей просто Дино, неуклюжий и веселый парень. Так что маски носить передо всеми двадцать четыре часа в сутки глупо. Тогда никто не увидит твоего истинного лица и не сможет докопаться до истины.
— Кто захочет, тот сможет, — глубокомысленно изрекла я. — Если человек сам захочет узнать тебя настоящего…
— А кто захочет докапываться до сути, спрятанной за толстой стеной отчуждения, холода и неприступности? — почему-то немного грустно спросил Дино. Я посмотрела на него и с тяжким вздохом пояснила:
— Понимаешь, это уже привычка. Я всегда и со всеми веду себя так, потому что это часть моего характера — хамить, язвить и быть жесткой. Но в то же время, если человек мне интересен, я совершенно спокойно назову его другом и перестану перед ним притворяться особой, которую вообще ничего не интересует, кроме работы. Вот только это никуда не денет мою язвительность и хамство — я и сама не замечаю, откуда это всё появляется. А потому мало кто подобное выдерживает, и в большинстве случаев меня оставляют одну и сваливают к более милым, добрым и женственным дамам, либо просто постепенно сведя общение к минимуму, либо со скандалом, заявив, что такие друзья на фиг не нужны и терпеть мое хамство больше не в силах.
— Странные люди, — уставившись в потолок, протянул Мустанг. — Слова — лишь ширма. Почему из-за них надо отталкивать того, кто готов о тебе заботиться, поддерживать, да и просто улыбаться, радуясь тому же, чему и ты?
— А фиг их знает, — хмыкнула я и потопала наливать себе еще чаю. — В принципе, меня это раньше очень задевало, а потом стало пофиг. У Ленки набралась, типа. А может, просто привыкла. Я не жду, что кто-то сможет меня вынести дольше года, и потому ни к кому не привязываюсь, кроме сестер и нескольких верных друзей, с которыми, к сожалению, почти не вижусь. Они для меня важнее всего, а к исчезновению других людей из своей жизни я отношусь спокойно.