алась по полной: дни напролет зубрила школьные предметы, осваивала науку профессионального каталы и играла, зарабатывая деньги. Дуняша сказала, что я могу перестать вести хозяйство и просто платить ей бабки, как за обычную съемную квартиру, и я с радостью согласилась — дела пошли несколько проще. Ясен фиг, с одноклассниками у меня отношения абсолютно не сложились, потому как я стала просто оторвой — всем хамила, да и вообще на рыбьем языке чирикала… — поймав недоуменный взгляд Франа, я ойкнула, и, потупившись, пояснила: — Ну, в смысле, на жаргоне говорила. А еще я к тому времени уже не могла жить не по понятиям и потому школьные правила, запрещавшие воровать, но поощрявшие стукачество, меня просто бесили. Правилом Маэстро было «не играть в ареале своего обитания», и я в школе карты в руки не брала, хотя они меня всегда успокаивали, ну и в результате драки происходили очень часто. В шестнадцать я закончила девятый класс и экстерном сдала экзамены за десятый. В семнадцать я уже стала самым настоящим исполнителем, то есть знала все приемы игры в карты, спасибо Маэстро. Меня наконец признали другие каталы, и я стала полноправным членом этого особого мира и уходить из него не хотела: мне это нравилось, а на мораль и законы я как начхала в четырнадцать лет, так и вспоминать о них не собиралась. Лето то выдалось очень неожиданным и, наверное, самым счастливым для меня, но потом случилось так, что когда я осенью потопала в школу, аж в одиннадцатый класс, оказалось, что со мной учился сынок одного беспредельщика, и он начал меня прессовать со своими дружками. Я их бесила, потому как одна из всего класса отказывалась «платить дань» и даже давала отпор, когда они меня били, хоть Маэстро и говорил всегда, что главное — беречь руки. Они тогда даже пообещали, что если я сама из школы не уйду, ну, или не подчинюсь им, они меня изнасилуют и убьют, а потому я уговорила Дуняшу достать мне яд и повторила свою эпопею с подшитой к воротнику капсулой. Вот только мне умирать не хотелось, и я уговорила Гроба найти мне того, кто сможет научить меня драться, и, конечно, об этом узнал Маэстро, заявивший, что сам будет меня учить. Он сказал, что катала обязан беречь руки, а потому бой на средней дистанции — идеальный вариант, и он научит меня своему искусству. Он ведь еще и писарем отменным был, в смысле, с ножом обращался шикарно и не только дрался им, но и метал всегда точно в цель. Когда мы начали тренировки, я была уверена, что сумею выпутаться из этой ситуации. Я начала делать успехи, но в начале декабря те идиоты от меня отстали, и я… — я уставилась на покрывало и, крепко обняв колени руками, шумно выдохнула. Вспоминать те дни было больно, но я не могла отступить и прекратить рассказ, а потому продолжила: — Я обвинила Маэстро в том, что он со мной жестоко поступил, что он не верит в меня, что он меня унизил, и сказала, что больше не хочу, чтобы он учил меня драться на ножах, да и вообще его видеть не хочу. Он тогда на меня лишь грустно посмотрел и сказал, что когда-нибудь я всё пойму, а пока он уйдет и пришлет мне другого учителя, но больше я не должна играть на катране, если не хочу с ним столкнуться. Я снова стала гусаром и играла только в парке, Север был такому повороту очень рад, потому как мы стали зашибать вдвое больше, хотя сказочка о побеге из дома уже не могла сработать, и мы перешли на обычную схему, а потому нас порой пытались «вывести на чистую воду» с помощью кулаков, но мы всегда убегали — катала ведь обязан беречь руки, и убежать в такой ситуации не стыдно. А потом я поняла, на самом деле поняла, что Маэстро хотел как лучше, потому что когда я победила того придурка в честном поединке на ножах в подворотне и пырнула его в бок, я увидела, что Маэстро наблюдал за мной из-за угла дома и тасовал колоду со скоростью света, а такое с ним бывало, только когда он очень нервничал. И ведь, что самое странное, мне тогда было наплевать, что я человека в бок пырнула, и его дружки его в больницу потащили без сознания — мне главное было сказать Маэстро, что я справилась. Но мне было дико стыдно: я ведь его оскорбила своими подозрениями, а у нас это… короче, это отвратительно. У меня нож из рук выпал от осознания того, как я была не права, и тогда я вдруг увидела, что он неудачно стасовал колоду, и одна карта упала на асфальт. И это у него — у того, кто с раннего детства играл в карты, потому что его дедушка был лучшим каталой города! У них это «семейное», ну, или «наследственное»… Вот тогда-то меня впервые за эти три с половиной года и прорвало — я разрыдалась и кинулась к нему. И, что странно, он меня простил. Я вернулась к игре на катране, снова училась у Маэстро драться, и он подарил мне набор метательных ножей в ларце и нож для самозащиты. Шикарное время было… Мне стукнуло восемнадцать, и я думала, что лучше быть не может: друзья, любимая работа, успешное поступление на экономический… А потом всё рухнуло в один день. Тридцать первого августа. Мне было восемнадцать и на следующий день я должна была идти в универ, но… сказка кончилась. Сказка о золушке, ставшей принцессой, подошла к концу, как и сказка о том, как фермерша превратилась в чувайку… в женщину-преступницу, то есть. Маэстро ведь меня ввел не только в мир катал, но и вообще в преступный мир — я стала «своей» у блатных. Меня уважали, потому что я приносила неплохой доход и всегда чтила воровской закон, жила по понятиям и помогала знакомым. Дуняша вообще меня лучшей подругой считала… А ведь она в далеком прошлом, до травмы кисти, трудилась щипачом и была одной из самых известных воровок города. Она и меня научила кое-чему, кстати. Но я никогда не воровала: считала, что обыгрывать в карты более интересно — вопросы морали меня не волновали. Последним приказом, который мне отдал Маэстро, было: «Вернись в обычную жизнь». Да, оттуда не уходят, да, оттуда не отпускают, но Маэстро был настолько авторитетной личностью, что, благодаря его протекции, меня, как ни странно, и впрямь отпустили. Правда, была у них причина так поступить, даже несколько причин… — этот момент мне рассказывать не хотелось, потому что было слишком больно, и я решила его банально пропустить. Тряпка. Ну и наплевать… — Короче говоря, Маэстро сказал, что я обязана вернуться домой, и я вернулась, хотя не хотела. И дело не только в том было, что я не хотела видеть родителей — мне было стыдно перед сестрами, я ведь их бросила… А еще я думала, что родители и на порог меня не пустят, но Маэстро и об этом подумал — он связывался с моими родителями и каким-то макаром, наверное, угрозами, заставил их меня принять. Он ведь знал, что скоро конец, потому и сделал всё это… Я вернулась домой, но долгое время не могла прижиться — хотелось выпить пивка и поиграть в карты, а потом перекинуться с друзьями парой шуточек и пойти гулять по ночному городу, распевая песни и ставя на уши окрестные дома, как мы делали с Севером и моими лучшими друзьями — Хохмой и Валетом, парнями на два года старше меня, работавшими показчиками, то есть партнерами шулеров, дававшими информацию о своих картах и картах противника каталам. Но это было невозможно, и с ними я виделась только когда выбиралась в город, тогда и в карты играла, тоже только с ними. Это пытка была, если честно, но вернуться я не могла — приказа ведь нельзя ослушаться… Но потом я привыкла, и помогли мне, как ни странно, именно сестры: Катька вообще не злилась и приняла меня с распростертыми объятиями, а я поначалу строила из себя ежика-недотрогу, а потом поняла, что она и вправду не злится, и поставила себе целью всегда ее защищать, как и Ленку кстати. Она ведь больна и держалась со мной, как и всегда, отстраненно — я знала, что ей по барабану, есть я рядом или нет, и что если я исчезну, она не особо-то и расстроится… — на глаза навернулись слезы, но я тут же проморгалась и, пару десятков секунд подышав очень глубоко, вернулась к рассказу: — Но потом оказалось, что за это время на Ленку усилился прессинг со стороны родителей, и меня это дико выбесило. Дуняша не могла иметь детей, но всегда говорила, что, будь у нее дочь, она бы всегда с ней шутила, играла и сделала из нее настоящую чувайку, такую, чтоб все чапланы ахали и ей вслед косились. Она хотела, чтоб ее ребенок счастлив был, и говорила мне, что я обязана буду о своем, когда обзаведусь, заботиться и беречь его, как зеницу ока, а те, кто детей прессингует, просто не заслуживают называться родителями, и я с ней была полностью согласна. Я себе поставила целью защитить Ленку от родителей и сумела в какой-то мере это сделать. Ленка была благодарна, хоть никогда и не говорила «спасибо», да и зачем? Я же и так всё понимала… А потом родители умерли, оставив меня главой семьи. Ленка совсем ушла в свою готику, виня в их гибели себя, Катька вздохнула свободно, но начала ненавидеть себя за то, что испытала облегчение от их смерти, а я… А я просто решила, что буду заботиться о сестрах и превращу наше племенное хозяйство в элитное, но не ради родителей, как мечтала в детстве, а ради сестер — чтобы они могли не беспокоиться о будущем. Но от нас ушли все рабочие, потому как Шалин вынудил их это сделать, а те, кого мы набрали, нас возненавидели: я была всегда слишком жесткой, Ленка — слишком язвительной, а Катюха — слишком мягкой, но если уж видела, что народ зарывается, становилась жестче меня, и в результате нас всех троих сочли ненормальными. Народ ведь думает, что у Катьки раздвоение личности, у Ленки — вообще шизофрения, хоть это и не так, а я… Ну, я просто хамка и нахалка, которая не умеет держать себя в руках, а учитывая, что одну тварь избила до потери сознания, когда он попытался лошадей отравить, меня вообще психопатом каким-то сочли. А потом появились вы, и я восприняла это в штыки, потому как думала, что Ленка, ненавидящая толпу, опять замкнется, а ведь она только-только немного оттаяла, а Катька начнет, как обычно, пресмыкаться перед гостями, как ее заставляли делать родители, но ни того, ни другого не произошло, и я вынуждена признать, что рада, что вы пришли, потому как это и впрямь изменило нас всех в лучшую сторону.