Тсуна удивленно покосился на быстро приближавшихся господ Светловых и тихо спросил:
— Нам остановить их?
Я даже не знала, что ответить. Сама я их не боялась, равно как и Маша, но и общаться не хотела: жгучей ненависти у меня к ним не было, но и считать этот разговор за манну небесную я не могла, потому что презирала людей, давших мне жизнь, как бы ужасно это ни звучало. А вот Маша, думаю, была бы не против поговорить с ними и высказать все свои обиды, но даже она понимала, что они никогда нам ничего хорошего не скажут, ведь хоть она до четырнадцати лет и любила их, узнав про их истинное отношение сумела понять правду, и вся ее любовь к ним исчезла, оставив лишь боль разочарования и обиду. Но вот Лена вряд ли смогла бы поговорить с ними спокойно, причем не только из-за страха и даже не только из-за посттравматического синдрома, благодаря которому сестра могла, начав разговор с теми, кто ее мучил, оказаться под действием «флешбэка» и поддаться неконтролируемой панике. Думаю, Лена не смогла бы поговорить с ними еще и из-за чувства вины. Ведь в день, когда родители умерли, они серьезно поругались, и моя младшая сестра, всю жизнь их ненавидевшая, впервые в жизни пожелала им смерти, крикнув: «Если бы только вы умерли, я была бы счастлива! Чтоб вас демоны в Ад забрали, и гореть вам в нем вечно!» В тот день они погибли в автокатастрофе. Машина взорвалась, и они сгорели заживо. Лена винила в этом себя и считала, что ее слова были услышаны, потому они и погибли именно так… Может, кому-то это покажется полным бредом, но нам с Машей стоило немалых усилий привести ее в норму, потому что Лена, верившая в сверхъестественное куда больше, чем в реальность, не могла перестать винить себя и считала, что дитя, убившее родителей, столь же грешно, сколь и мать, убившая собственное дитя, а потому она ненавидела себя за те слова, и встреться она сейчас с родителями — кто знает, что могло произойти…
— Лена, что скажешь? — тихо спросила я бледную как полотно сестру, чьи непокрытые волосы развевались на ветру, а плащ с воротником-стойкой был наглухо застегнут, но не мог спасти владелицу от нервной дрожи. Она молчала и пристально смотрела на приближавшиеся к нам фигуры полными ужаса и боли глазами. Ее губы мелко вздрагивали, и мне показалась, что она шепчет лишь одно слово. «Нет».
И вдруг из боя вышел Бельфегор. Принц что-то сказал своему кохаю и, метнув веером десяток стилетов, не убивших, но ранивших врагов, чтобы выиграть Франу время, на немыслимой скорости кинулся к нам. Подбежав к Лене, он замер напротив нее и, не прикасаясь к готессе, тихо, но очень четко и уверенно сказал:
— Ты должна справиться с этим. Помни: судьба записана заранее — не ты повлияла на нее. Книга Судеб написала тот взрыв более чем за год до их смерти. Так что встреться с ними, Лена, — в глазах моей сестры вдруг промелькнуло облегчение, и она перевела взгляд на Бэла, а он осторожно взял мою сестру за руку и, повернувшись к остальным спиной, вдруг поднял челку, так, что никто кроме его Принцессы не мог увидеть зеркало его души. И глядя Лене в глаза, Гений Варии сказал:
— Моя Принцесса не проиграет воспоминаниям. Покажи мне, что ты сильная. Покажи, что ты пережила те дни. Я говорил, что защищу тебя, так покажи, что веришь мне! Они тебя не тронут — это я тебе обещаю. Но ты должна избавиться от их давления на себя. Не бойся. Потому что Принцесса Каваллини не должна бояться — ничего и никогда! Сможешь пройти по этой грани, самой опасной грани, и остаться победителем, на этот раз ради нас обоих? Посмеемся, Лена?
Во взгляде готессы вдруг что-то изменилось. Страх остался, но неуверенность сменилась решимостью, и она, кивнув, сказала:
— Да. Потом мы вместе посмеемся над нашими победами, Бэл. Посвяти мне победу в бою. А я выиграю у них ради нас.
— Правильно, — усмехнулся Принц, опустил челку, потрепал мою сестру по волосам и бросился обратно в бушевавшую неподалеку битву, на ходу разворачивая в руках два веера из смертоносных марионеточных ножей…
— Так что? — осторожно спросил Тсуна, всё еще стоявший рядом со мной и напряженно вглядывавшийся в неспешно приближавшиеся фигуры моих родителей.
— Я встречусь с ними, — без тени сомнения сказала Лена, у которой я такой решимости не видела никогда в жизни.
— Не препятствуйте им! — крикнул Савада мафиози и взмыл вверх, а мы с сестрами впились взглядами в родителей. Маэстро что-то зашептал на ухо Маше, но та, кивнув, усмехнулась и сказала:
— Не волнуйся. Один очень хороший человек уже научил меня тому, что предатели не заслуживают ни ненависти, ни злости. А родители, издевающиеся над детьми, — предатели самих себя и своего естества. Это не люди. Это отбросы. А ненавидеть отброс — слишком почетно для него.
— Молодец, повзрослела, — усмехнулся Маэстро. — Скажи потом «спасибо» своему советчику: дельной вещи научил.
— Обязательно, — кивнула Маша без тени сомнения.
Родители успели обогнуть поле боя и приблизиться к нам настолько, что мы сумели заметить отсутствие на их ногах ботинок и носков. Босыми ногами они ступали по мерзлой земле, но, казалось, не чувствовали холода. Они подошли к нам и встали напротив Лены, но я не решилась помешать их разговору, хотя раньше всегда старалась оградить сестру от подобного. Ведь она дала Бэлу обещание, а значит, сумеет справиться со всем этим…
— И как ты выглядишь? — презрительно бросила мать. — Как ведьма, право слово! Волосы растрепаны, одета как не пойми кто, словно нормальных вещей на рынке не достать!
— Я не ведьма, — нахмурилась Лена.
— А не ты ли нам в Аду гореть пожелала? — зло прошипел отец, и мне отчаянно захотелось схватить Ленку за руку и оттащить куда подальше, но я сдержалась. — После чего мы взорвались, а?
— Книга Судеб пишет события больше чем на год вперед, — уверенно ответила Лена. — Я не виновата в вашей смерти.
— А в этом ты тоже не виновата? — взвизгнула мать и скинула с плеч балахон, придерживая его на груди руками. Бледная кожа была покрыта уродливым ожогами, и Лена вздрогнула, не в силах отвести взгляд. Ожоги были как свежие, словно она их только что получила, так и застарелые, успевшие поджить, и я поняла, что их наказанием был огненный Ад…
— Мы горим в Аду каждый день, как ты и хотела! — прошипел отец. — Что, скажешь, это не твоя вина?! Мы каждую секунду мучаемся от боли! Это твоя вина, ведьма!
— Я не ведьма, — упорно повторила Лена. — Эмма-Дай-О назначает наказание, глядя в зеркало, перед которым стоит грешник, и в зеркале этом отражаются все его грехи. Вся жизнь его записана в Книге Судеб, что Король Ада держит в руках, и суд его всегда справедлив. Отправить человека перед реинкарнацией в Ад или в Рай решают только грехи его жизни, а Владыка Эмма лишь судит людей по делам их.
— Бред! — рявкнул отец. — Мы вас, неблагодарных, вырастили, выкормили, одевали, обували, а потом в Ад? За то, что дела всегда вели честно, да вас, никчемных, растили да в люди вывели?
— Все претензии к нему, — холодно ответила Лена и подняла взгляд на парившего в небесах Владыку, спокойно отражавшего все атаки мафиози и атаковавшего ледяным ветром в ответ.
И вдруг ни с того ни с сего мать отвесила Ленке пощечину. Я дернулась было к ним, но затормозила, подумав, что не имею права вмешиваться, и это Ленкин бой, а не мой. Готесса же безразлично посмотрела на мать и холодно сказала:
— Ты вся в этом. Ударить слабого, прячась за спину отца — это так на тебя похоже. Но знаешь, я жалею о том, что сказала вам тогда. Всё равно жалею. Правда, не потому, что виню себя в вашей смерти. Я знаю, что это не так. Я жалею о тех словах лишь потому, что вы моей ненависти недостойны. Сражайся вы честно, я упивалась бы победой над вами и ненавидела бы вас заслуженно, но вы всегда и со всеми лишь хитрили, а ненависть — слишком яркое чувство, чтобы тратить его на тех, кто неспособен даже убить ненавистного человека, опасаясь тюрьмы, и лишь пытается свести его с ума, чтобы отправить в дом инвалидов и таким образом избавиться от него. Вы подлые люди, и Бэл прав: месть не принесет мне облегчения, а ненавидеть вас — просто расточительство.