Фигура в зеленом кимоно исчезла в белом мареве вместе с телами жертв и обнявшим Марию на прощание Маэстро, прошептавшим: «Прощай, Маша, и спасибо за всё», — и получившим в ответ: «Мы всегда будем друзьями, Дима». Лишь только магический свет погас, все мы кинулись к раненым. Лена и Бэл помогали Суперби дойти до дома, хоть он и отказывался от помощи, Дино вызвал своего пегаса, и через его спину перекинули Рёхея, которого поддерживал усаженный за ним (не без долгих пререканий) Тсуна. Франа везла подозрительно мирная Ури, которую Гокудера лично увеличил с помощью активации солнца, а за спиной иллюзиониста номер два сидел иллюзионист номер один, который, так же, как и его ученик, оставался в сознании лишь нечеловеческим усилием воли. Остальные добирались до дома пешком, за неимением других транспортных средств, и я еще по дороге вызвала скорую, но приехала она лишь спустя час после того, как мы добрались до фермы. Российская захолустная медицина — вечный ей памятник, как самой медленной улитке на свете! За это время я успела обработать раны всем мафиози, но Франа, Тсуну и Рёхея пришлось госпитализировать, Суперби же от госпитализации отказался, сказав, что дома поправится быстрее. Причем именно «дома», что примечательно. Машка поехала в больницу вместе с Франом, а Гокудера решил сопроводить друзей, отказываясь присоединиться к ним в госпитализации, остальные же остались дома, хотя я отчаянно пыталась выпнуть их по тому же адресу. Не получилось, а жаль, ведь раны абсолютно у всех мафиози были очень и очень серьезные… Ну а сама я всё это время ощущала странное опустошение и боролась с собой: ненависть к Владыке Эмма сталкивалась в моей душе с благодарностью к нему. А еще мне было очень больно, но подойти к Кёе и поговорить я не могла: надо было помочь раненным. И если честно, я боялась. Боялась, что, убив невиновного, Кёя замкнется… Но я верила в него, в то, что он справится с этим — не могла не верить. И отчаянно надеялась, что он себя всё же простит. Потому что винить себя ему было не в чем…
====== 75) Все проходит: и печаль, и радость, но есть и нечто неизменное, так ведь, друзья? ======
«Только та любовь справедлива, которая стремится к прекрасному, не причиняя обид». (Демокрит)
Вечером у меня состоялся разговор по душам с Мукуро. Кёя от помощи в обработке ран отказался, сказав: «Иди, ему нужнее. А тебе надо с ним поговорить», — и я, скрепя сердце, с тяжким вздохом отправилась к иллюзионисту. Фей обнаружился у себя в комнате — принявшим душ, распустившим волосы и зашивавшим глубокую рваную рану на боку — видимо, в той белой сфере он напоролся на шип… Торс иллюзиониста покрывали старые шрамы и свежие раны, а бледная, болезненно-белая кожа была на удивление тонкой, такой, что сквозь нее отчетливо видны были сети сосудов. Я вздрогнула, подумав, что в этом виновата тюрьма Виндиче и колба с раствором жизнеобеспечения, но ничего не сказала. Просто подошла к сидевшему на кровати иллюзионисту, накладывавшему швы, и, не говоря ни слова, забрала иглу из его рук. Он не сопротивлялся — просто отвел взгляд и молча уставился в окно. Быстрыми, четкими, аккуратными движениями, стараясь причинить другу как меньше боли, я наложила швы на все его раны, а затем перевязала их и стянула сломанные ребра парня эластичным бинтом. Тишина стояла жуткая — напряженная, давящая, пугающе-отстраненная, но почему-то я не могла нарушить ее первой. Просто не знала, что сказать. Потому что, если честно, я не понимала, за что он в меня влюбился. Ведь он сам говорил: я ему не подхожу. Некрасивая, не слишком умная, вечно ему язвящая, спорящая с его жизненными принципами… Хотя, может, в этом всё дело? Его либо не принимали, либо обожали, но не было в его жизни еще человека, который называл бы его своим другом, но при этом совершенно спокойно указывал на его недостатки, а точнее, рядом с ним не было такой девушки: Вонгола-то его как раз принимала именно так. Наконец я закончила перевязку и сгрузила весь мусор в пакет, который, вместе с остатками бинтов и лекарствами, был отправлен на стол. Мукуро натянул черную футболку и, не произнося ни слова, лег на кровать, повернувшись ко мне спиной, а я тяжело вздохнула и поняла, что разговор всё же придется начинать мне. Подойдя к кровати иллюзиониста, я села на край матраса и осторожно потрепала Мукуро по плечу.
— Слушай, я устал! — возмутился Фей, являя миру всё свое нахальство. — Иди, вон, своего любителя фауны тряси! Завтра поболтаем, а сегодня я хочу побыть один!
— Фиг тебе, — поморщилась я, понимая, что, если сейчас уйду, потеряю его навсегда. Он ведь упертый, как баран, и если вобьет себе что в голову, фиг выбьешь, даже долотом! А потому поговорить с ним я должна была до того, как он, блеснув своей извращенной логикой, уплывет в непонятные дебри, откуда его потом не выманишь. — Я тебя одного не оставлю. И не надейся. А то ты потом…
— Да что ж ты такая настырная! — перебил меня Мукуро и повернулся на спину. В глазах его застыла боль, и я растерялась, но взяла себя в руки и тихо сказала:
— Мукуро, ты мой Друг, Друг с большой буквы, а потому я не хочу тебя потерять.
Взгляд иллюзиониста смягчился, и на губах на секунду промелькнуло слабое подобие улыбки.
— Никогда? — уточнил он хитро прищурившись.
— Никогда, — кивнула я, и Фей поймал меня за руку.
— Оставайся, — бросил он, переведя взгляд на потолок. — Поведаю, почему так поступил.
— Мир? — осторожно спросила я.
— А мы воевали? — нахмурился фокусник, пристально вглядываясь в белую краску.
— Я — нет, — вздохнула я и сжала его ладонь. — А ты дурью маялся и думал, что я в тебя не поверю. Ну вот чего ты в трагизм впал и Пламя зажечь не мог? Думал, я сочла тебя предателем?
— Нет, — поморщился Мукуро и всё же перевел на меня взгляд. — Граф сказал правду. Потому я и не мог зажечь пламя.
Меня как ушатом ледяной воды обдало. Неужели это чувство в его душе и впрямь настолько сильное, что он не мог зажечь Пламя только потому, что думал, будто не нужен мне?..
— Как так? — пробормотала я, и иллюзионист поморщился, но я взяла себя в руки и тихо казала: — Мукуро, ты ведь говорил, что я тебе не пара, да и вообще…
— Не бери в голову, — перебил меня он и попытался отмазаться: — я тебя не собирался и не собираюсь у твоего правдолюба уводить, так что расслабьтесь. Это мелочи — пройдет.
— Прости, — пробормотала я, опуская взгляд.
— За что? — хмыкнул Фей и усмехнулся. — За то, что была первой, кто сумел меня принять и пробиться туда, куда я никого не пускал? Или за то, что сумела в меня поверить, заставив поверить в тебя? А может, за то, что заинтриговала меня своей способностью к сопротивлению — не иллюзиям, а мне самому? Или же за то, что сумела показать мне, что быть одному — не лучший вариант, и заставила задуматься о том, что друзья делают не слабее, а сильнее? За что ты просишь прощения?
Я боялась услышать слова: «За то, что не полюбила меня, за то, что выбрала другого», — но их не прозвучало. Мукуро не стал винить меня — напротив, он пояснил, почему влюбился. Это произошло потому, что ни внешность, ни коэффициент интеллекта, ни манеры ему были во мне не важны — он полюбил, как бы банально это ни прозвучало, мою душу, и это пугало, но одновременно с тем я понимала, что это значит лишь одно — Рокудо Мукуро всё же не замкнется в себе из-за того, что я осталась с его врагом, не перестанет искать свой свет. Просто потому, что он узнал, что значит любить и быть кому-то нужным, а значит, он будет искать эти чувства вновь, но на этот раз — взаимные…