Президенту внезапно показалось, что «боров» здесь, перед ним, разглядывает его с омерзительной улыбкой — гнусной ухмылкой истории. Господи боже мой, подумал он. Сейчас не время давать волю «своим чувствам». Сейчас нужно признать существование этого «борова» и смотреть ему прямо в глаза. Он здесь, и никто не может ничего с этим поделать. Единственная возможная линия поведения перед лицом его неизбежного присутствия — это попытаться переманить его на свою сторону.
Ему хватило одного взгляда на лица русских, занимавшие шесть из семи экранов, чтобы понять: «боров» снова выкинул какой-то фокус. У маршала Храпова было лицо человека, только что съевшего собственную собаку и теперь мучившегося одновременно и несварением желудка, и угрызениями совести. У Ушакова дергались губы, а у Романова был открыт рот, как будто ему не хватало воздуха. Остальные члены «коллективного правительства» так нарочито старались сохранять хладнокровие, что хотелось предложить им леденцов.
— Господин президент…
На смену дребезжащему голосу Ушакова пришел голос переводчика. От этого глава Президиума только выиграл.
— Буквально пару минут назад нам удалось точно рассчитать вероятные последствия направленного албанского взрыва…
Справа на шестом экране президент заметил шестое лицо, лицо очень молодое, седьмой же экран оставался пустым.
— Присутствующий здесь профессор Анатолий Капица…
— Минутку, господин Ушаков.
Президент перешел на внутреннюю связь, чтобы русские его не слышали, и повернулся к Скарбинскому:
— Кто это?
— Племянник Петра Ка…
— Какая разница, чей он племянник!
— Физик, стоящий во главе советского «борова». Один из крупнейших специалистов в области ядерной физики…
Президент вернулся к внешней связи:
— Итак, господин Кац…
— Капица, — подсказал Скарбинский.
— Итак, господин Капица, я вас слушаю.
— Речь идет не только об управляемой направленной дезинтеграции, господин президент, но и о цепной реакции…
Президент начинал терять терпение.
— Господин… гм… мне очень жаль, но я принадлежу еще к поколению «форда-Т», если это вам о чем-то говорит… Это такая довольно примитивная штуковина, сэр, с четырьмя колесами… Ну, в общем, не важно. Не могли бы вы изъясняться попроще?
— Если позволите, господин президент…
Скарбинский говорил со своим советским коллегой по меньшей мере минут десять. Президент не слушал, он смотрел на лицо Скарбинского, которое постепенно серело: это все, что ему требовалось знать. Такой язык он понимал с ходу.
— Ну что, плохи дела, сынок? Совсем плохи?
— Похоже, может произойти цепная реакция, господин президент, — пробормотал физик.
— Это я уже слышал. Что это значит, черт побери?
— Аннигиляция, — прошептал Скарбинский. — Не физическая аннигиляция, а психологическая, умственная, духов…
— Знаю, — оборвал его президент. — Дегуманизация, так? Ну и ну!
Он повернулся к русским:
— Так вот, господин Ушаков, не понимаю, что вас беспокоит. Вы лучше любого другого знаете, что дегуманизация никогда не мешала стране процветать. Права человека… В общем, извините меня. Признаюсь, я не горю желанием бежать прямо сейчас туда, где мне угрожала бы дегуманизация. Наши предшественники уже пришли в Хельсинки к согласию по этому поводу. Мы решили не допустить испытаний албанской ядерной бомбы, потому что их заверения относительно «направленности» взрыва не показались нам убедительными — совсем не показались. После того, как они сделали «стрелу» направленной, мы уже ни в чем не можем быть уверены. Учитывая то, что нам известно в этой области, мы не можем позволить себе пойти на риск. Мы всегда знали, что дезинтеграция элемента передового топлива вызовет к жизни чудовищную разрушительную силу. Албанцы утверждают, что могут ею управлять и даже направлять ее… как мы — лазерный луч. А теперь вы мне говорите, что последствия албанского эксперимента установлены научным путем и что остается вероятность психологической, духовной… в общем, моральной аннигиляции албанцев в районе взрыва, как это уже случилось в Китае. Признаюсь, меня не особо волнует то, что… тот или иной коммунистический… или иной режим… делает со своим народом. Я придерживаюсь Хельсинкского соглашения, которое, насколько мне известно, до сих пор остается в силе: никакого вмешательства во внутренние дела других государств. Если режим Имира Джумы хочет пойти на риск привести население вокруг «борова» в «дегуманизированное» состояние, нас это не касается. Это ставит проблему прав человека, но она снимается принципом невмешательства… как вам известно. Мы не станем влезать ни в албанский ГУЛАГ… ни в какой другой. Так что я предлагаю — надеюсь, еще не поздно, — немедленно прекратить нашу диверсионную операцию — поскольку теперь мы знаем, что «дегуманизирующий» эффект затрагивает только местное население…