—До сих пор мне не дает покоя мысль, что мы были первыми, кто видел лодку в момент ее всплытия, — рассказал мне во время одной из наших встреч Сергей Петрович. — Днем 8 апреля по приказанию с КП Северного флота мы лежали в дрейфе и должны были прослушивать шумы моря. Район был очень близок к месту всплытия К-8. Вечером в 22.30 я поднялся на мостик, чтобы подменить на вечерний чай вахтенного офицера Корабль шел курсом на Гибралтар под одной машиной, скорость была около четырех узлов, море почти штилевое. Вскоре радиометрист доложил о внезапном появлении цели в десяти милях по корме Запросил сигнальщиков, доложили, что в указанном направлении целей не обнаружено. Цель на локаторе была малоподвижная. После доклада командиру (мы посчитали, что это был рыбак) получил приказание следовать по плану. Я не хочу, да и не имею права утверждать, что это была К-8, но и сейчас, когда вспоминаю об этом случае, мне становится не по себе. Ведь если это была К-8 и мы бы подошли к ней, все дальнейшие события могли бы сложиться совсем по-иному! Но тогда никому и в голову не могло прийти, что буквально рядом с нами терпит бедствие наш атомоход, и мы с каждым часом уходили от него все дальше и дальше...
Утром 9 апреля Бессонов с Каширским провели перекличку личного состава. Из ста двадцати пяти членов экипажа за время пожара погибли тридцать. Шестнадцать из них лежали в надстройке, остальные же четырнадцать остались внизу в горящих и загазованных отсеках.
Теперь экипаж располагался лишь в двух носовых отсеках: первом и втором. Народу там скопилось много: сидели и лежали вповалку. Был штиль, и многие расположились прямо на верхней палубе. Атомоход слегка покачивался на пологой океанской волне. Будто огромный черный кит, тяжело раненный, но еще живой.
На ходовом мостике совещались, что делать дальше? Ведь положение корабля было самым угрожающим. С заглушёнными реакторами, без электроэнергии, хода и связи, он был теперь совершенно бессилен против океанской стихии. Внутри же все еще продолжал бушевать огонь.
Перво-наперво собрали все оставшиеся ИДА и ИПы, затем назначили аварийные партии. Надо было снова идти в огонь центрального поста, чтобы любой ценой ввести в строй радиопередатчик и сообщить Москве о происшедшей трагедии. Неизвестной оставалась и судьба мичмана Станислава Посохина, оставшегося в третьем отсеке. Времени после оставления отсека прошло уже достаточно, и на то, что Посохин остался жив, особых надежд не было: тем неожиданней был доклад вышедшего из четвертого отсека старшего лейтенанта Аджиева, что, перед тем как покинуть свой отсек, он слышал стук в носовую переборку.
Немедленно открыли верхний рубочный люк. Кричали:
— Посохин, выходи!
Спустя несколько минут среди дыма, как из преисподней, показался мичман Посохин. Сорвав маску, он с хрипом вдыхал воздух обожженным ртом.
— Ну, Станислав, — похлопал его по плечу командир, — теперь сто лет жить будешь!
Подвиг мичмана Посохина уникален. Подобных примеров в мировой практике единицы. Несколько часов один в горящем загазованном отсеке, сменив несколько дыхательных аппаратов, он не только сохранил свою жизнь, но и боролся с пожаром. Какими эпитетами охарактеризовать совершенное Посохиным? Наверное, прежде иных качеств он показал высочайший профессионализм, совершенное знание корабля и техники и умение не потеряться в столь безнадежной обстановке. Из объяснительной записки мичмана Посохина о пережитом: «...Вбежав в центральный пост, я увидел дым Вместе с другими тушил пожар с помощью системы ВПЛ-52... Включился в ИДА. В гиропосту остались гореть две лампочки. За- дымленность отсека была очень большая- Пришел мичман Нури- ахметов и сказал, что надо выходить наверх. Говорил он через маску, и я не понял, зачем и не пошел Слышал, как продувались средняя и носовая группы ЦГБ, что лодка всплыла в надводное положение. Услышал, как пустили дизели... Задымленность не уменьшалась. Я посмотрел на часы — было 23.30. Еще через полчаса я почувствовал ожог шеи. Как мог, тушил пожар, дважды выходя из гиропоста в отсек, но было очень дымно и наверх я не поднимался. Проверил вентилятор, он не работал В районе перископа горела лампочка. Я пошел в корму и стал перестукиваться с четвертым отсеком. Мне ответили. Я понял, что в третьем остался один. «Каштан» был залит пеной от ВПЛ и не работал. Из грибков вентиляции валил дым Все приборы забрызганы коричневой маслянистой пылью. Двери рубок были открыты и хлопали. Рубка гидроакустиков была черной. Я пошел в нее и стал перестукиваться со вторым отсеком Ответил капитан 2-го ранга Пашин. Он сказал, чтобы я отдраил нижний рубочный люк, но я не смог, так как кончился кислород. Снова спустился в гиропост. На ощупь нашел и включился в ИП, а потом в новый ИДА. Поднялся наверх. Рубочный люк оказался отдраенным. Услышал голоса, кто-то спускался в отсек. Мы вместе поднялись наверх. Отдышавшись, я перешел в первый отсек и был на связи с девятым. Потом еще два раза спускался в центральный пост в составе аварийных партий».