Все оживились, запели хвалебный гимн новому царю Деметрию, а когда гимн был пропет внесли стол с кратером, великолепно украшенный изображениями вакхических танцовщиц. Начался симпосион, наслаждение вином в кругу друзей.
– Клянусь Зевсом, – вскричал Деметрий, – нам нужен симпосиарх. Я заранее покоряюсь всем его приказаниям, даже если он велит поцеловать того прелестного неиспорченного мальчика, который, словно шаловливый Эрот, стоит у кратера.
Дружный смех был ответом царю Деметрию.
– Принесите же астрагалы, – приказал Деметрий. – Пусть будет симпосиархом тот, кто бросит их удачнее всех.
– Нет, нет, – запротестовали гости. – Этак нам придется иметь симпосиархом чересчур скучного или ворчливого.
– Или занудного и хмурого…
– А вдруг им окажется молчун, от которого не услышишь ни единого слова…
– Я предлагаю избрать симпосиархом Илариона, – предложил Аристодем Милетский. – Он прекрасно исполнит эту обязанность, тем более ему так подходит образ Диониса, величайшего из весельчаков.
Предложение было принято единодушно и Иларион приступил к обязанностям распорядителя симпосиона.
– Итак, – сказал он с комично-важным выражением лица, – прежде всего я приказываю всем разбавить хорошенько вино. Оно очень крепкое, а потому одну часть его разбавьте двумя частями воды. Начнем с маленьких кубков, а закончим большими, Приготовьте большую чашу для тех, кому придется пить штрафную. И не забудьте о сочных остротах, которые украсят наш пир.
– Однако, Иларион, ты говоришь только о питье, – заметил Аристодем Милетский.
– О чем же еще должен на пиру говорить Дионис? – засмеялся Деметрий и предложил: – Подумайте лучше о том, чем нам заняться во время симпоиома: пением или разговорами?
– Только не разговорами, – запротестовала Ламия, чувствуя на себе восхищенные взгляды мужчин.
– И не игрой в кости, – вмешался Адонис. – Эта игра вечно вызывает опоры и уничтожает всякое веселье.
– О развлечениях мы сейчас подумаем, – промолвил симпосиарх. – Но сначала поднимем дружно кубки.
Раб подал Иллариону-Дионису кубок.
– Пью в честь Зевса, – сказал он, обращаясь к Деметрию, и осушил кубок.
Все последовали его примеру.
– Итак, друзья, чем мы займемся? – обратился к пирующим Иларион.
– Давайте задавать друг другу загадки, – предложил Антисфен.
– Да, задавать загадки, – захлопола в ладоши Ламия, – по-моему, это всего веселее.
Деметрий поддержал гетеру:
– Загадки подают повод к бесконечным шуткам.
Это предложение нашло поддержку у всех, возлежащих за пиршественными столами.
– Хорошо, – сказал Иларион, – тот, кто отгадает загадку, получит нарядную повязку и поцелуй от Афродиты. Каждый будет задавать загадку своему соседу справа.
Мужчины мгновенно оживились и дружно закричали.
– Нет!.. Пусть загадки задает сама богиня любви, несравненная Ламия.
– Благодарю за оказанную честь, – загадочно улыбнулась Ламия. – Вы правы. Я предпочитаю задавать загадки, отгадывают пусть другие. Тебе, Адонис, отгадывать первому.
Немного подумав, Ламия сказала:
– Знаешь ли ты двух сестер, из которых одна, умирая, рождает другую, чтобы затем снова родиться от рожденной.
Адонис о нежностью взглянул на Ламию-Афродиту и, не эадумываясь, ответил:
– Эту загадку разгадать не трудно. Это сестры – день и ночь, рождающиеся и умирающие поочередно.
Дионис украсил чело Адониса красивой повязкой. Ламия нежно поцеловала его.
– Счастливчик! – воскликнули пирующие.
– Я тоже хочу заслужить поцелуи прекрасной Афродиты, – раздалось со всех сторон.
Немного подумав, Ламия обратила свой взор на Эрота.
– Сын мой, назови мне существо, которому нет подобного ни на земле, ни в море, нигде среди смертных. Рост его природа подчинила странному закону: рождаясь, оно имеет громадные размеры, становится маленьким, достигнув середины своего бытия. Когда же близится к концу, то – о чудо! – опять становится великаном.
Гости обратили свои взгляды на Эрота. Эрот молчал, думал, наконец, нерешительно произнес:
– Вот странное существо! Вряд ли я угадаю…
– Можно мне? Я знаю ответ и хочу получить поцелуй Афродиты? – вскричал один из пирующих.
Эрот попросил дать ему время подумать.
– В детстве оно велико, во цвете лет становится маленьким, а под конец снова очень большим. Ах, да! – воскликнул он внезапно. – Ведь это тень! Стоит только взглянуть на гномон: утром она велика, затем уменьшается к полудню, а к вечеру вновь вытягиваеся.