— Я же сказывал.
— Ты говорил про оленя, указывающего путь в подземный мир. Но я думал ты просто подшучивал над Филином. Нет? Серьезно, брат? Ты не шутил?
— Ты совсем обленился, луча. Раньше ты хитрил изобретательнее. — Улыбнулся Бакан, научившийся за две недели копировать манеру речи Филиппа.
— Но ты почти купился!
— Учись признавать поражения.
— Кто бы говорил…
Завадский увидел, что парень пытается скрыть подкатывающую грусть.
— Значит, это все?
Бакан кивнул.
— Как нам найти тебя?
Тунгус поглядел по сторонам.
— Будешь недалече от того, еже зовете вы Селенгинском, спрашивай местных. Сый гради буде на твоем пути.
— Еще свидимся, брат. — Филипп обнял Бакана, и его примеру последовали другие братья.
Глава 34
Миновав поле, они увидали за холмами стены и башни Шильского острога, стоявшего вдали на возвышении и повернули по дороге в другую сторону — на Нерчинск. Встреченные холопы рассказали им, что цины почти все уплыли еще несколько дней назад, прокляв на прощание наш нищий край, но одна джонка вроде бы еще сновала между острогами. По крайней мере, один мужик видел ее вчера на какой-то пристани. Солнце уже садилось, когда добрались они до стоянки, на которой Филипп совершил свою первую покупку у китайцев четыре месяца назад, но сейчас их встретила только посеченная легким августовским дождем темная речная гладь. Покачивался от слабого ветра камыш, пустовала истоптанная пристань, валялись кругом остатки торговой деятельности — обрывки бумаги, щепы, веревок, огрызки яблок и сломанное ведро.
Антон вышел на пристань, прищурено поглядел в сторону Нерчинского острога, с полверсты на них плыла лодка со скатным укрытием — крошечный дощаник. Дождавшись ее, братья закричали гребущим мужикам — не видели ли они цинов? В пяти верстах выше, — ответили им, — торопитесь, уплывают нехристи.
Братья прыгнули на коней и поскакали во весь опор. Еще за версту увидели они с высоты собиравшуюся отчалить джонку: трапы убраны, расправлен парус. Братья закричали наперебой: стой! Сто-о-о-ой!
Цины будто не слышали их — деловито сновали по палубе, мелькали их конические шляпы и длинные косы. Филипп спрыгнул с коня у пристани, схватил у Савки мешок, потряс им.
— Годе товар! — закричал он, не заметив даже, что перешел на местный говор, — нигде такого не сымаете!
Китайцы зло вертели головами, что-то кричали, махали на них руками.
На помощь пришел Аким — выскочив на пристань, он пустился в пляс с мешком, нахваливая товар. Несколько китайцев заулыбались, среди них оказался купец — он дернул подбородком со своей тощей бороденкой — дескать что там?
Аким и Филипп стали наперебой говорить, но китаец понял, что быстрее будет самому посмотреть, сказал что-то помощникам, те накинули на пристань узкую доску.
Филипп с Акимом зашли по ней. Открыли мешки. Увидев табак китаец разозлился, поскольку сам им торговал, закричал и замахал руками — очевидно, чтобы шли вон.
Поскольку русской речи они совсем не понимали, Филипп перешел на язык жестов — изобразил будто взял щепотку табаку, поднес к лицу и протянул руку к небу двигая пальцами, как индийский колдун.
— Якого зелью, нехристи, вы жизнью не куривали! — эмоционально добавил Аким.
Купец все махал руками, а другой совсем молодой китаец, подошел вдруг с трубочкой, сказал что-то. Филипп раскрыл перед ним мешок, тот ухватил добрую щепоть, ловко набил ею свою трубку, чиркнул огнивом, раскурил. Все притихли — и китайцы и братья на берегу, Завадский с жадностью глядел на китайца. Сначала ничего не происходило — он медленно и глубоко затянулся, а потом время словно замедлилось. Лицо китайца вытянулось, глаза стали огромными. Он развел руки в стороны и, подняв лицо к небу, замер будто в трансе.
Китайцы что-то спросили у него, но он поднял палец вверх, сделал еще одну затяжку и снова разведя руками стал медленно кружиться вокруг себя. Не было сомнений — его охватил экстаз.
— Ох-хо-хо-хо-хо-хо-о-о-о-о! — протянул он, подняв трубку и что-то добавил глубоким, грудным голосом человека, перешедшего на другой жизненный ритм.
После его слов, сразу три китайца подскочили с трубками.
— Да, — сказал Филипп, открывая перед ними мешок и повторял, не находя других слов, глядя как руки хватают табак и суют его в трубки, — да… да…