— И явится дух антихристов приалченный яко агнец невинный… — Пространно, будто самому себе сказал Амвросий.
Завадский покачал головой.
— Прибереги эту чушь для своей паствы, если не хочешь отправиться вслед за Вассианом. Место на корабле еще осталось.
Старец усмехнулся, спокойно поглядев на положивших руки на древки палашей Антона и Данилу.
— Разумеешь еже ты первый разбойник, овый чинит угрозы мне? — сказал старец.
Завадский понял, что старец прав и почувствовал стыд.
Он поднял руку, усмиряя своих охранников и сказал примирительно, но твердо:
— Я понимаю тебя, Амвросий и в знак уважения готов выслушать твои пожелания на обмен, но имей в виду — без согласия твоего я не уйду. Мы оба знаем об этом. Как и о том, что нет другого пути для тебя, даже через гарь.
Старец, наконец, рассердился, ударил посохом в пол. Но тут в горницу ворвалась женщина упала на колени, стала целовать ноги старцу. Вернее, пытаться целовать, потому что Амвросий ее отпихивал. Слова ее несколько дисгармонировали с действиями.
— Ставь за Егорку, старик! — кричала она. — Христом Богом молю! За Егорку проси! Понеже он разумеет яко ево воротить!
Старец бранился на женщину и пытался выгнать ее, но она не уходила. Выглядел он растерянным.
Вскоре Завадский узнал, что четырнадцатилетнего сына старца — Егора вместе с приятелем схватили казаки, когда они заблудились и вместо Чулыма, куда шли удить рыбу, вышли на стоянку казачьего разъезда. Казаки уволокли их в Ачинский острог. Третий приятель, сумевший сбежать поведал об этом. Старец любил сына и горевал, понимая, что судьба его будет печальна: скорее всего пытки, бесполезное дознание о местонахождении скитов и казнь в уездном граде. Завадский полагал, что шанс на спасение есть, если в курсе Мартемьян, но в любом случае, иного выбора нет.
— Я верну тебе сына в обмен на твое согласие с моими условиями. — сказал Завадский.
— С твоим условиями, — горько усмехнулся Амвросий, — уговоры с дьяволом?! Об энтом толкуешь!
— Амвросий! — закричала жена.
— Молчи, дрянь! — гаркнул на нее старец, но уже вконец разозлившийся Завадский подошел к старцу схватил за ризьи отвороты, припечатал в стену.
— Послушай жену, старый дурак, ибо что тебе остается, если Бог твой забрал сына и только «дьявол» может его вернуть?!
Старец еще шире распахнул глаза. Завадский отпустил его, тот сполз по стене на лавку.
— Я жду ровно минуту.
Через минуту старец вышел во двор, тяжело опираясь на посох, как будто разом постарел еще на десяток лет, подошел к Завадскому, который дожидался его там, сказал смиренно:
— Кольми вернешь сына, исполню волю твою.
Глава 13
— Верхотомский, Ачинский, Салаирский, Кузнецкий — остроги без воевод, надо их забирать! — нетрезво говорил Завадский, стоя перед столом в избе Мартемьяна и постукивая по нему костяшками пальцев.
— Нет, вы гляньте на этого «Тохтамыша»! — визжал от смеха Мартемьян Захарович, развалившись на лавке. — Паки чарку хлебного и на Москву убо попрет!
— Хмель не берет меня. — Сказал Завадский и покачнулся, вызвав очередную порцию смеха приказчика.
Завадский тоже засмеялся, хотя он не лукавил и не бравировал — хмель здесь почему-то и правда трудно брал его. Водка казалась слабее привычной, и употреблялась без тяготы. Впрочем, допускалось коварство — промеж глаз могло шибануть внезапно, как от абсента. Видимо, это и происходило. Незаметно споил его охочий до услад Мартемьян Захарович, а ведь приехал он к нему помимо прочего для важного разговора.
Массивный дубовый стол все еще поражал изобилием — жареные гуси, поросята, несъеденные и наполовину, стерляди, подосиновики жареные и грузди соленые в больших, похожих на тазы, кадках, пироги, лоснящиеся кулебяки, но сыты были все, включая Антона с Данилой, сидевших в углу за гостевым столом и казаки со староверами на улице, воевавшие с озверевшими сентябрьскими комарами.
— Послушай, Мартемьян, ты должен стать первым в этом гадюшнике, пока тебя не сожрали.
Приказчик утер слезы и покачал головой.
— Не разумею, еже алкаешь ты, Филипп. Тебе какая выгода с того, что стану я, допустим, воеводой?
— Как это не разумеешь? Ты будешь моим воеводой!
Мартемьян Захарович снова захохотал.
— Махнул ты лишнего, Филька! Служить тебе?! Да ты без году неделя перед плахой стоял, а ныне вон куды заприметил! Скоро живешь.