Завадский откинулся в кресле с подушечкой, которое специально по его заказу соорудил ему плотник.
— Знаю, — сказал Филипп понимающе, — дело непростое, но иного выбора у нас нет. Я видел, как целый острог едва устоял против банды киргизов. Но у них были хотя бы ружья и крепкие стены, а у нас и того нет. Порознь мы все сидим на пороховых бочках и хорошо, что ты умен и трезв рассудком, ты в гарь не полезешь, но какой выбор себе оставляешь, случись любая беда? Здесь повсюду то казаки, то степняки, то кочевники, то разбойники, то варвары, то еще какие дикари и все норовят ограбить, убить тех, кто слабее. Вечно бегать и прятаться по лесам — не смешно ли тебе, серьезному уважаемому человеку? Пора объединяться, брат Серапион. Ты получишь то, что заслуживаешь — станешь главой всех общин. Будешь крестить рожденных здесь младенцев. Вместе мы построим город, которым ты будешь управлять.
— Упра… влять?
— Именно. У нас будет своя армия, свои союзники в острогах, наша земля и народ будут расти. Уже растут, ты видишь! Мы станем силой, с которой все будут считаться. Что до Амвросия… — Завадский махнул Даниле и тот ввел стоявшего за дверью его сына Егора. — Был уговор — согласие старца в обмен на вызволенного из плена сына. Возьмешь его с собой и напомнишь Амвросию о данном мне обещании.
Завадский видел, что Серапиону не нравились его слова, но он видел и то, что Серапион ему верил, а звериное чутье подсказывало — ставить сейчас нужно было именно на это.
Распрощавшись с Серапионом, Филипп выглянул в открытое окошко, за которым обессилевшим зноем истекал последний день бабьего лета и вышел на улицу. Обойдя избу, оказался у крохотной пристройки, где едва не столкнулся с Капитолиной.
Завадский улыбнулся, поглядев ей в глаза, снова поразившись их нежной красоте, которой будто никто больше не замечал. Капитолина взгляда не отводила, чувствуя свою силу и наслаждаясь ею. Почему-то Завадский не удивился, что именно она согласилась ухаживать за раненым полукровкой. Остальные женщины его боялись и бесполезно было рассказывать им о генетическом заболевании — в некоторых взглядах люди семнадцатого века ненамного отставали от своих потомков.
— Как он? — спросил Завадский.
— Гоже, яблока кусочек еже [что] малое дитя ест, а сам с зазору трепещет во еже [будто] казака заместо меня увидал.
— Хорошо, что ты ему понравилась, Капитошка. Значит он умеет не только убивать.
— Точию [только] тебе кручина, Филипп?
— Горе соблазн принимающим, не услыхавшим мудрости Его, не узревшим света Его.
Капитошка приподняла брови и склонила голову набок, придав лицу простовато-милое выражение.
— Ой, что ты, братец, ради простой вдовы-то! Вот давеча с беглыми послужильцами прибрели две девки одна другой краше, для них проповеди твои въяве станут что мед.
Завадский со смущенной улыбкой опустил взгляд, смиренно принимая удар.
— Вот значит, как ты обо мне думаешь?
— Разве важны думы мои? Мне аще за мои малые сомнения ад сызмальства уготован. Главное, что паства тебя почитает чуть ли не новым Спасителем.
— Но не ты?
Она пристально посмотрела на него, на этот раз без улыбки.
— А может тебя бояться надобно, а не казаков иль бесноватых?
— В самом деле, — усмехнулся Филипп, — ни дыб, ни причастий огнеопальных…
— Деяния твои не ради паствы.
— А ради кого?
— Мужики еже дети — присно по глазам изведать можно. Кто таков Вассиан с двенадцати лет для меня уж не втай. А ты — яко молвить стал, я поняла, что его время ушло.
— И что же там видно, по моим глазам? — приблизился к ней Завадский, ощущая, как колотится сердце.
— Еже тебя ничто не остановит.
Завадский заглянул в ее нежные глаза, в которых будто апокалиптические солнца растекались мягким светом серые радужки.
— Может меня бояться и стоит, вот только боишься ты не меня, — тихо сказал он, — пуще ты себя боишься.
Девушка отшатнулась, будто от вспыхнувшего огня.
— Что с Вассианом когда-то, что теперь…
Она ничего не сказала — с трудом отвела удивленно-испуганный взор, развернулась и зашагала прочь.
Завадский смотрел ей вслед — как быстро идет она, наклонив вперед голову, как белоснежный сарафан оттеняет загорелые икры, такой же матовой притягательности шею, нежные запястья, упругую плавность щеки и подбородка, когда взглянула она на нарядную девку. Все, связанное с ней отзывалось волнением.
Когда она скрылась за кузницей, Завадский вошел в пристройку. На рогознице сидел полукровка в чистом исподнем, держался за бок и слегка покачивался, словно проверял — может ли он двигаться при таком ранении. Завадский заметил, что круги под глазами у него уже не так черны и на лбу нет испарины.