— Лучше? — спросил Завадский без надежды на ответ.
Полукровка посверлил его взглядом, периодически кривя лицо, а потом сказал неожиданно:
— Лучше.
— Так ты русский? — удивился Завадский.
Хотя на русского он все же походил мало — скорее на индейца с легкой примесью то ли испанца то ли островного азиата. Эдакий Тахар Рахим.
— Где моя пыжатка? — спросил «Тахар Рахим».
— Чего?
— Оружием не докучаю, а на пыжатке и гроша досталь не насипуете.
Завадскому навязчиво казалось, что в этом странном молодом баритоне с необычным легчайшим акцентом он слышит речь современника. С трудом оторвав от полукровки взгляд, он выглянул за дверь, где стоял вооруженный караульный.
— Вася, знаешь, что такое пыжатка? — спросил у него Завадский.
Караульный кивнул, моргая собачьими глазами.
— Сыщи ее среди вещей киргиза и принеси.
Вася кивнул и ушел в избу.
— Как тебя зовут? — спросил Завадский, вернувшись к полукровке.
— Меня… — полукровка резко втянул воздух ртом и оттянул губы книзу, — зовут Бесноватым.
— Но вряд ли родители выбрали тебе такое имя по святцам.
Полукровка снова выдал гримасу вместо ответа.
— Кто научил тебя владеть оружием? Киргизы?
Скривившись в очередной раз, он мотнул головой.
— Сам выучился.
— И откуда же ты?
Полукровка не ответил.
Филипп с интересом смотрел на этого загадочного воина, которому трудно было определить хоть какую-то роль, хоть какую-то принадлежность. Чудна людская порода и полна порой загадок.
— Молчишь, но я вижу, что русский язык тебе родной. Зачем же ты сошелся со степняками? С ними лучше?
Усмешка полукровки обернулась затяжной судорогой, после которой он широко и зло улыбнулся.
— Киргизы поклоняются оружию, а не богам. И вящше [больше] платят, егда [когда, если] с добычей везет.
Завадский отметил, что он сказал по-современному «везет», а не как обычно говорили здесь «Бог даст» или с «Божею помощью».
— Так значит ты наемник?
В это время за спиной тихо скрипнула дверь, заглянувший Вася протянул деревянную дудочку на тонком кожаном шнурке.
— Это она? «Пыжатка?» — спросил Завадский.
Вася кивнул.
— Отдай ему.
Получив пыжатку, полукровка нежно ощупал ее своими длинными коническими пальцами и повесил на шею, спрятав под рубахой.
— Благодарю.
Глядя на него, Завадский предположил возраст — лет двадцать семь-двадцать восемь, едва ли больше и вряд ли меньше.
— Хочешь работать на меня? — голос Филиппа обрел привычную твердь.
Пристально глядя на полукровку, он ожидал очередной гримасы, но тот лишь коротко, почти незаметно кивнул.
В следующий месяц в дожди и потом в первые заморозки, Завадский наблюдал как с глухих таёжных лесов и труднодоступных взгорий, обходя болота и реки, вливаются к ним растянувшиеся обозы соседних общин. Вовсю работали плотники, благо инструментов было в достатке, но изб все равно не хватало. Размещались пока в тесноте. Серапион встречал каждую общину у широких ворот, над которой на скрепленных шпонами отполированных липовых досках темперной краской было нарисовано солнце, которое разделяла надвое широкая, видная издалека надпись без ятей «Храм Солнца».
В конце раздавшейся улицы на деревянном амвоне прибывших встречал Филипп в своем новом темном одеянии на манер итальянского морского бушлата со стоячим воротом. Он произносил короткую приветственную речь, понимая усталость путников, покинувших свои дома. Однако лица суровых, привыкших к испытаниям староверов даже за эти недолгие минуты успевали зажигаться надеждой от его горячих и в то же время утешительных слов: все позади, братья и сестры, видите, как нас теперь много, не страшитесь больше ни зноя, ни вьюг, ни разбойных мечей, ни тиранов огней, вы обрели дом…
С ними приходили и общины совсем небольшие — в две-три семьи на маленьких лошадях со своим скарбом на кривых телегах и салазках, кое-кто даже со своей скотиной. Завадский о них и не догадывался — эти люди тоже прятались где-то по таежным углам. Приходили и крестьяне, их было особенно много, а из какого-то дальнего острога прибыли даже пятеро отощавших казаков.
У амвона сбоку за небольшим столом сидел и Данила, который как большинство староверов умел писать. Пером он старательно выцарапывал на купленной в остроге бумаге имена и прозвища желающих вступить в «городскую охрану». Крепких молодых мужчин хватало и среди староверов, и среди крестьян. К концу октября армия Завадского насчитывала уже почти триста человек, при общей численности городка около трех с половиной тысяч.