Пафнутия Захаровича тотчас схватили, потащили к виселице, он завизжал, что-то закричал, но Завадскому было плевать, он шел к темнице, возле которой освобожденные казаки и стрельцы обнимались со своими братьями. Там уже стояли Данила, Антон и Филин.
— Сумлевались братья, а я верил, еже придешь за нами, Филипп! — говорил Данила с усталой улыбкой, толкая Антона. — Во-ся, Антоха, зри иже правый был!
Завадский с удовольствием обнимал своих братьев.
После того как сняли бережно с виселиц тела староверов, оставив там только труп Пафнутия Макаровича повешенного прямо перед казненным им Еремой, и оказали первую помощь раненым, Завадский вышел к стоявшим на коленях пленным стрельцам и казакам. Было их человек около двадцати.
— Кто хочет встать на сторону силы, что завоюет этот мир, можете подняться и отойти, — странно сказал Завадский, так что Мартемьян Захарович с удивлением на него посмотрел, — остальные — можете идти. Вас никто не тронет, даю слово. Хотите объяснять хозяину своего хозяина почему вы живы, а ваш хозяин нет — дело ваше. Но коней и еды вы не получите. Помните, что вы пришли в чужой дом с оружием.
Первым оглянувшись по сторонам, поднялся полноватый густобородый казак и отошел в сторону. Завадский одобрительно кивнул. Почти сразу начали вставать остальные — по двое, по трое, по пятеро — так, встали и отошли почти все. Кроме одного.
Один стрелец в зеленом кафтане с длинными по шею волосами и вытянутым, деревянным лицом остался на коленях.
Завадский подошел к нему.
— Значит так?
Стрелец смотрел ему в глаза, на его упрямом тонкогубом лице с высокими скулами не дрогнул ни один мускул.
— Хорошо.
Стрельца вывели за ворота и отпустили. Он сразу быстро зашагал вдоль рва, затем по дороге и долго шел по ней, как робот, не сбавляя и не прибавляя ходу, словно строевым шагом, совсем будто не уставая и даже выражение лица его не менялось. Точно таким же суровым взглядом смотрел он и на Завадского, и на выглянувшее из-за осинника солнце.
Звали этого стрельца Тимофеем Илларионовым, был он по характеру упертым, нелюдимым, любил военную службу, но из-за тяжелого нрава не сумел сделать даже начальной военной карьеры, став хотя бы десятником. Тем не менее он был вынослив, исполнителен и физически крепок, а посему замеченным и оцененным мелким военным начальством.
Тимофей шел уже час, но вдруг шаг его замедлился. Он оглянулся на пустую дорогу — позади тянулась одинокая цепочка его следов. Затем он посмотрел на молчаливый лес справа и пошел дальше, но уже не так быстро и не так уверенно, а потом вдруг побежал. Однако далеко убежать ему не удалось. Через десяток метров шею его пронзила стрела.
Завадский стоял на дальней угловой башне, и положив руки в перчатках на перильца, глядел как за вытянутой излучиной Чулыма, вторгающегося в бескрайний лес, заходит красное сибирское солнце. Движение справа привлекло его внимание — повернув голову, он увидел в начале моста полукровку. Тот едва заметно кивнул, и Завадский ответил ему таким же коротким кивком.
Внизу, на острожной площади жгли костры. Пировала его армия. Незанятые в караулах и дозорах пили хлебное вино и брагу, ели жареное на кострах мясо, смеялись, делились байками, вспоминали ушедших и пили за них. Завадский окинул их взглядом, затем осмотрел по очереди дозорные башни и снова повернулся к лесистой дали, над которой только что севшее солнце распростёрло на прощание свою кровавую пятерню.
Позади раздался грузный топот.
— Почто витаешь тут один, братец? — послышался весело-хмельной голос Мартемьяна Захаровича.
Завадский обернулся. Приказчик держал в руках два больших серебряных кубка, один из которых он протянул Завадскому и тот почувствовал тонкий аромат вина.
— Со старого припасу. Слава Богу, фетюки их не тронули.
Филипп приподнял кубок, чокнулся с приказчиком и сделал большой глоток. Вино оказалось крепленным, но удивительно ненавязчивым. Приятный жар окатил нутро.
Приказчик осушил сразу треть кубка, но не крякнул привычно от удовольствия.
— Стало быть, Томск? — спросил он, задумчиво глядя во мрак предчулымья.
Филипп посмотрел на Мартемьяна Захаровича. Уперевшись локтями о перильца, тот перебирал кубок толстыми пальцами, на которые снова вернулись перстни.
— Сам теперь видишь, чем чреваты задержки.
— Ин еже зело дерзко…
— А ты думал, можно спокойно себе жировать, находясь внизу пищевой цепочки?
— Прости, брат, обаче я просто ума не приложу — как?
— Ты же слышал: двоевластие. Грех не воспользоваться моментом.