Бритье в семнадцатом веке — проблема не только морально-этическая (до налога на бороду еще восемь лет плюс годы кровавой борьбы), но и практическая — из бритвенных принадлежностей в общине был только нож. А вот мыло — неровный черный брусок, который в числе прочих ценных предметов раздобыл на ярмарке его слуга Епифан оказалось не таким уж плохим, хотя с избытком щелочной вони, но в целом напоминало обычное хозяйственное мыло. Завадский чуть подравнял тонким ножом бороду на скулах и отхватил лишнее снизу ножницами.
Облачившись в чистую белую сорочку (сорочицу) без ворота и белоснежные штаны, Завадский погасил свечи, оставив только одну у ростового зеркала, которое привез из Причулымского острога, лег на чистую постель, которую, как и ванну вместе с кроватью поручил изготовить персонально для себя. Вообще, его дом в результате постоянных переделок, все больше походил на жилище двадцатого века, и гости первым делом замирали в проходе, с изумлением оглядывая избу будто искали на что можно перекреститься. Большой проблемой были насекомые и грызуны — по указке Завадского избу чуть ли не каждый день обносили дымокурами из горелой хвои, соломы, черемухи, опрыскивали отварами из полыни и багульника, и бог знает, чем еще. Комары и муравьи пропали еще в конце лета. К его удивлению тараканов, он здесь вообще не встречал — возможно, их еще не завезли в Сибирь. После законопачивания всех щелей и дыр и обмораживания избы (отпирания настежь дверей и окон на сутки) была решена проблема и с грызунами. Каким-то чудом осталась только одна невеликая мышь, которую он принял за мышонка. Она носилась по полу в ванной и комнате и даже забиралась на подоконники. Чем она питалась — неизвестно, так как продуктов в избе Завадский не держал. Он махнул на нее рукой, слушая порой как ночью она шебуршит под кроватью. Возможно, следовало завести кота, думал он, но с другой стороны — мышь тоже неплохо.
Но сейчас в избе скреблась не мышь. Завадский повернулся от бревенчатой стены, вгляделся в очертания двери в полумраке, статичные тени, ни звуков больше — петли смазаны маслом, но он хорошо чувствовал ползущий холод. Из мрака выплыла фигура и замерла, как все, кто впервые попадал в его избу.
— Как ты прошла мимо охранников? — спросил Завадский.
— Мне твои рындари не указ.
Капитолина спокойно вошла, как ни в чем не бывало оглядывая его избу с интересом посетительницы дарвиновского музея. Она подошла к ближайшему окну, взяла с подоконника фигурку фарфорового карлика с большой треугольной головой, который был сделан где-то в Азии, осмотрела его, хмыкнула.
Филипп оглядел ее стан. На ней была короткая меховая шугайка — слишком модная для семнадцатого века. Нечто вроде шубки выше талии, под нею — белый сарафан. Светлая недлинная коса, огибая нежную шею, спадала с плеча на высокую грудь. Плавные линии лица поглощал мрак. Она повернулась к нему, обезоружив своим уверенным насмешливым взглядом. Он вспомнил ее слова — «по глазам изведать можно». Тем лучше, пролетела мысль, вот только и он теперь все видит. Он поднялся, глядя как она приближается, и когда она подошла, взял в ладони ее лицо и впервые увидел ее настоящий взгляд. Вскипела отравленная кровь. Не отпуская ее лица, он провел большим пальцем по ее красивым губам и наклонился. Небесная синева слилась с апокалиптическими солнцами.
Тихо потрескивали поленья в печи. На полу валялась шугайка и сарафан с сорочицей. Обнаженное совершенство, которое скрывала вся эта грубая одежда, лежало на кровати рядом, положив голову ему на грудь. После того как он словно потерявший контроль подросток за несколько сумасшедших толчков излился в нее, прошло десять минут, за которые они не проронили ни слова, он только по движениям ее щеки, чувствовал, что она иногда улыбается.
В эти десять минут он предавался сладким заблуждениям о том, что будто можно быть счастливым, что яд и смерти — всего лишь кошмарный сон, но словно прочитав его мысли, она напомнила, кто они.
— Как ты убил его? — спросила она.
— Кого?
— Убийцу Еремы.
Завадский ответил не сразу.
— Его повесили. Прямо перед твоим братом.