Получив чару с вином, Карамацкий отхлебнул половину, выгнал рабов вон и подошел к племяннику, продолжая его молча разглядывать.
— Зачем вызвал, дядя? — робко спросил тот, в надежде прервать наконец тягостное молчание.
— Сказывают давеча ты какого-то служилого на потеху при народе высек. Сам-то мочно служил аль воевал?
— Якой служилый, дядя, обыкновенный холоп то, на выспре возомнивший еже о себе. Ин высекли его для острастки, как ты учил, черни в назидание, Семеновы погудели, да и токмо. А холоп топерва место свое знает.
— Во-ся гулять ты, маштак, Степа, — произнес Карамацкий добродушно покачав головой, — слухи о весельях твоих бродят по всему уезду.
Услышав одобрительные нотки в голосе сурового родственника, Степан слегка расслабился, улыбнулся.
— Сице ведь и ты, дядя, большой любитель гулеваний, и в том единако [также] аз от тебя научение принял.
Карамацкий широко улыбнулся, как бы одобряя ответ племянника, и вдруг с неожиданной резкостью огрел Степана звонкой пощечиной. Оставшаяся половина вина выплеснулась из чарки на медвежью шкуру, забрызгала вычищенные холопами сапоги.
— Подхалимство мне твое даром не надобе! — заговорил Карамацкий уже другим тоном, глядя в лицо перепуганному Степану. — Еже я тебе сказывал? Зде тебе не родная вологодчина, народ в Сибири бродяжный, волком глядучи, сплошь лихие и беглые, коегаждый второй — разбойник. Пальнешь — полыхнет. Голка [мятеж] нам годе? Годе, спрашиваю?
— Не… нет, — чуть не плача ответил Степан, по-девичьи прикрывая щеку рукой.
— Кругом шныряют шишы, яко крысы, челобитные в Москву и Тобольск еже по почтовому тракту летают! Воевода с полковником, дескать казнокрады, лютуют! А в Москве новый царь! Ведал? Интересуйся, не живи мухоблудом! Нос по ветру держи!
Карамацкий схватил племянника за отворот шубы.
— А ежели кто дерзит, имай [хватай] и в избу, — зашептал он, — и онамо учи дыбой да каленым крыжем и хоть истни его со всем его отродьем! Слух едино пойдет, но егда пробудишь в народе правильное — страх, а напоказ — токмо гнев и голку! Уразумел?!
— Да, дядя…
В это время раздался стук и следом из-за дубовой двери показалось напуганное лицо слуги, доложившего о прибытии подполковника Ермилова.
Карамацкий кивнул и тут же следом вошел поджарый полуполковник средних лет с волевым широким лицом, украшенном густой черной бородой. Степан с завистью стрельнул в него глазами — он знал, что Ермилов самый близкий к дяде офицер, тот кому он больше всех доверяет, по сути правая рука его.
— Дивись, Афанасий, — сказал ему Карамацкий собственноручно наливая Ермилову чашу вина, — Дурново на нас взъелся. Мало токмо ножками не топотует. Орет, глаза пучит. И смех и грех, прости Господи.
Ермилов улыбнулся, принимая из рук Карамацкого чарку и быстро глянув в нее, по количеству содержимого понял, что настроен начальник серьезно, а значит не до шуток ему и пустой болтовни.
— Хотел бы узреть ухарство сие, — сказал Ермилов и быстро осушив поданное на донышке, добавил, — обаче чаю, повод для беспокойства у воеводы все же имеется.
— Имеется, братец, имеется. Я их сыщу, кои бы ни были — всю Сибирь переверну, а потом… — Карамацкий улыбнулся и покачал головой. — Они либо последние остолбени, либо бесноватые.
— Разумею, Осип Тимофеич, что отряд десятника Егупова простые дурни махом не взяли бы. То деяния людей презело лихих, а бало самое осторожное — не худо вооруженных.
Карамацкий задумчиво посмотрел на Ермилова.
— Ты мне скажи-ка, Афанасий Иваныч, еже с тем проклятым Причулымьем? Не воротилися вестовые?
— Не воротились, аз убо казаков послал и оне не воротилися. Видать киргизы паки на дорогах шалят. Разумею, надобе сотенный отряд посылать.
— Обожди-ка с отрядом. Сперва зде порядок наведем. Размухоблудились мы досталь последнее время, Афанасий, сплошь веселья одни да охоты, — Карамацкий со страшным оскалом глянул на стоявшего как тень у стены племянника, — ин то гоже, сурьезные деяния нам на пользу сойдут. Доныне сам ведаешь, яко все нас уважали, пора бы напомнить всем кто мы есть. И воеводе наперво. Найдем этих шпыней и подожмем паки и воеводу. Заберем себе и Томский уезд. А покамест пущай себе плюскает.
Ермилов одобрительно кивнул.
— Сице стало быть, Осип Тимофеевич, отправляться мне к Ичке, как ты сказывал?
— Не… не надобе… он поедет, — Карамацкий кивнул на племенника.
Степан резко вскинул потупленные очи.
— Он? — неожиданно повысив голос протянул Ермилов, и тут же понял, что зря не удержал эмоций.