— Да, пущай он едет, а ты, ступай, Афонюшка. — Карамацкий положил руку на плечо Ермилову и слегка подтолкнул к двери.
Подполковник метнул ничего не выражающий взгляд на племянника Карамацкого и вышел за дверь.
Едва он ушел, Степан состроил плаксивое лицо.
— Почто ты дяденька зазоришь [позоришь] меня перед всеми яко последнего холопа? — затянул он.
— Ну-ну, чего разгузынился, — ласково протянул Карамацкий, приобняв племянника, — видел яко он на тебя глянул, егда сказал еже ты к Ичке поедешь? Ведаешь посем?
— Большо [кажется], — оживился племянник.
— Во-то, времена ноне такие. Никому доверять нельзя.
— Даже твоему Ермилову?
— Даже ему.
— А мне?
Карамацкий улыбнулся.
— Ермилов — верный человек и добрый воин, но он всего лишь слуга. А ты моя кровь. И сим все сказано.
Племенник хотел улыбнуться, но удержался — сдвинул брови и деловито кивнул.
— У Ички не лютуй, привезешь ему вина и цинских бусов из цветного стекла, селькупы то любят, да изведай ласково, пущай все расскажет, еже сам ведает, якие слухи бродят среди дикарей про тех разбойников, а паки упроси его забрать на три дня его шамана. Силой не ничай. Скажешь особая просьба Осипа Тимофеевича. Ласков будь. Шамана скажешь вернем, одаришь его шубой и перстнем, казакам же в дороге накажи, иже шалить задумают, над шаманом смеяться — со мной дело иметь станут. Пущай везут его сюда яко важного гостя.
— Исполню, дядя. Абие людей кликну и в ночь поедем.
Спустя полчаса голый Карамацкий лежал в огромном корыте, наполненном горячей водой. Раб у печки плескал из ведер на стенки, шипели угли, клубился пар. У дверей в углу, где попрохладнее, стоял женоподобный юноша в косоворотке и замысловато гудел в рожок. Под эти однообразные звуки танцевали перед ним две обнаженные крепостные девки с ладными фигурами. А третья, обняв Карамацкого сзади, массировала его влажное волосатое пузо, временами поливая на него из ковшика с ручкой-петушком щелочную воду.
Полковник, часто подносил к губам внушительную золотую чарку с вином, но хмель не брал его — затуманенный взгляд глядел сквозь обворожительных девиц.
Вдруг он, подавшись вперед, швырнул в девок чаркой. Те с визгом разбежались и чарка угодила в лоб юноше.
— Вон! — заорал Карамацкий, вскакивая из корыта и обливая все вокруг водой. — Все вон!
Обнаженные девки, юноша и раб толкаясь побежали к выходу.
Карамацкий выбрался из корыта и чуть не поскользнулся в щелочной луже на полу.
— Гришка! — заревел он.
К предбанник тотчас ворвался перепуганный слуга, и встал как вкопанный, стараясь не глядеть на голого начальника.
— Гришка, всем стольникам и есаулам передай мой наказ: назавтра в восемь утра весь полк к осмотру. Быть буде всем! Уразумел?
— Исполню, Осип Тимофеевич!
В просторной избе сидели за столом Завадский, Данила, Бесноватый, Савка и Филин — ели яичницу с грибами, хлеб, запивали брагой. Савка травил байки — веселил себя и остальных. За окном носилась снежная круговерть, так что дальше околицы не видать ничего.
В дверь постучали, караульный впустил Акима с молодым конюхом Васькой.
— Брат Филипп, — слегка виновато заговорил Аким, отряхивая снег и ледяную крошку с бороды, — стрельцы-казачишки токмо ватагами бродят, озираются яко собаки бешны, и с гузна не подойти, беда! Шалят единаче — зело люты, холопов, простых мужиков задирают, грабят, те узрев их — врассыпную. Не токмо сманить, чаю и не заговоришь сице.
— Я тебе сказывал на кабацких дворах пасти надобе! — строго сказал Данила.
— Токмо по ним и хаживали, батюшка. Васька ниже вон в зернь сноровился, полна грошей зепь.
— Аким прав, возможно мы кое-что не учли. — Сказал Завадский. — И возможно, это нам даже на руку.
— А что же, брат, приступом брать? — спросил Данила.
— Нет, шум нам ни к чему. Нам нужен человек, которому они доверяют, который не будет для них чужаком, и который точно знает к какому стольнику приписан каждый казак и стрелец.
— Да паки овый, кому не осторожно доверять?
— То есть тот кто имеет на них обиду.
— Да иде же такого взять-то?
Филипп сощурился, глядя в печь и потирая подбородок.
— Помнишь того холопа у монастыря?
— Того, еже дерзил, аршин проглотив?
— Да. Найдите его.
На берегу Ушайки с крепостными мужиками Ардоньева Истома тесал бревна под речной ряж. Работа тяжелая. Истома вспотел и чтобы не околеть вечером — бросил худой армяк на собранные для груза каменья. Мужики только поднялись на увал — дворовый холоп привез постные щи на протухшей квашеной капусте. Истома не спешил — взгляд его привлекла крупная широкоплечая фигура на другом берегу. Приглядевшись, он узнал разбойника, который рассек ему губу возле монастыря, после встречи с Филофеем. Разбойник кивнул ему и скрылся в прибрежном подлеске.