— Сем-ка [ну-ка давай], айда тощно [поспешим], покамест холопишко в одно пузо нашу добычу не сымал.
Торопливо шагая по снегу, по лесам и полям они пропетляли еще версты три, и вышли наконец к каким-то безжизненным на вид постройкам — не криков, ни лая собак.
— Зде? — с недоверием спросил Терпуга.
Истома шикнул.
Тут же, по правую руку возникла неслышно тень.
— Истома? — прошептала тень.
— Он самый!
— Околел тут тебя дожидаючи! Обожди-ка… Ты кого привел, разбойник?! — рассердилась тень. — Уговор был что один будешь!
— Иже братец мой единокровный. Не смущайся, Аким. Добыча полма [пополам] как уговорено, а мы с братцем мое поделим. Ин втроем буде спорее. Хозяин-то твой в избе?
— Наклюкался хлебной и дрыхнет скотина. Яко братца-то звать?
— Матвеем, — отозвался Терпуга.
— Во-ся, братишки, на дворе холоп купецкий рыщет — в боках его свербит, спать не может, такожде к избе выйдем поперек конюшни и далече взнак [ползком]. Да энто… — оглянулся Аким, — буде тихо, яко мыши. Усекли?
Истома и Терпуга кивнули.
Подобравшись к первой постройке, Аким подвел их к лазу, за которым — глухая тьма.
— Сюда? — с сомнением прошептал Истома.
Аким кивнул и полез первым. Как только он исчез в дыре, тут же раздался оттуда его гневный шепот.
— Ну чаво встали, кисели?
— Лезу. — Прошептал Истома и поспешно забрался в конюшню.
Следом с кряхтением пролез в дыру не шибко ловкий в таких упражнениях Терпуга и как только он выпрямился, тут же что-то мощно шибануло его в висок. Ничего не успев понять, Терпуга рухнул на земляной пол.
Тотчас, как по команде зажглись факелы, ярким пляшущим светом озарив заброшенную конюшню, в которой полукругом в зловещем молчании стояли двенадцать человек. Самый высокий среди них — Завадский, сунув руки в карманы своего диковинного черного бушлата со стоячим воротом, глядел на лежавшего ничком Терпугу.
Данила подошел к нему, присел, приподнял за волосы голову.
— На Фирса большо похож, — сказал он, — подь сюды, Фирс.
К ним подошел старовер похожего с Терпугой телосложения и такой же примерно бородой. На том сходство заканчивалось.
— Раздевайте его поживей, — сказал Завадский, подходя к Истоме, — как его звать?
— Матвей, по прозвищу Терпуга. Казак из сотни есаула Скороходова.
— Уверен?
— Не сумлевайся.
— Молодец, — улыбнулся Завадский, — готовь своих людей, исполню и я свою часть уговора.
Истома кивнул и посмотрел на обездвиженного Терпугу. С того уже стянули казацкий кафтан, шапку, сапоги, забрали нож.
— А еже с ним буде? Убьете?
— Нет, — буднично ответил Филипп, — не мы.
Подошедший Данила протянул Истоме нож.
— Я? — удивился Истома.
Завадский пожал плечами.
— Нас он не видел. Так что решать тебе.
— На что он годе вам? — спросил Истома, осторожно забирая нож.
— Имя его послужит благому делу. Но лучше после этого ему не попадаться на глаза своему начальству. А тем паче и тебе.
— Сие связано с полуполковником Артемьевым?
— Не пытайся искать оправданий в чужой войне. У тебя есть своя.
Истома неохотно кивнул.
— Уходим! — крикнул Филипп своим людям и напоследок снова обернулся к Истоме. — Помни — с этого момента обратного пути для тебя нет.
Конюшня опустела. Тусклые отсветы плясали на тесаных стенах от оставленного у кормушки факела. В широкие щели задувал злой ветер.
Сжимая у бедра нож, Истома медленно повернулся к Терпуге.
Полковник Карамацкий, несмотря на стужу сидел голый по пояс на мешке с просом. Перед ним столбом поднимался страшный пятиметровый костер, подле которого лежало на круглой табуретке свежее медвежье сердце. Ближние рындари расположились полукольцом поодаль и вместе с Карамацким со средневековым ужасом наблюдали на скачущего вокруг костра шамана.
Шаман был облачен в кожаный халат, обвешанный многочисленными костяными поделками, погремушками, медными фигурками, лисьими и беличьими хвостами, которые подлетали от его замысловатых прыжков вместе с полами халата, визуально увеличивая его из без того вытянутую фигуру. Голову шамана украшал венец из совиных перьев, из-под которых выбивались длинные черные волосы с отливом, а лицо скрывала причудливо разукрашенная деревянная маска злого духа с большим клювом вместо носа. Шаман как отбойный молоток стучал костяной колотушкой в метровый бубен, издавая при этом невероятно утомительные для ушей звуки, иногда перемежаемые пронзительными затяжным визгом.
Темп скаканья вокруг костра неумолимо нарастал, вместе с частотой ударов в бубен и воплей. В конце концов, когда показалось, что сейчас он уже лопнет от этих криков, шаман вдруг замер, развел руки с бубном и колотушкой в стороны, устремил клюв в ночное небо и поразил окружающих неслыханным прежде звуковым террором в виде какого-то неимоверного пронзительного визга, так что рындари невольно поморщились, те кто помоложе зажали уши, а старая крестьянка лежавшая на печке в ветхой избе в версте отсюда перекрестилась.