Карамацкий постучал пальцем по столу.
— Насколько же близко, дядя?
— Ин ближе некуда. Настолько, еже никому доверять нельзя. — Полковник огляделся кругом своим страшным прищуром, будто враги таились прямо тут, в коморе. — Ин вот и раскидываю я, Степка, кому сие с руки. Взять того же Артемьева. Разуменьем и опытом не обделен, но слаб духом. Кишка тонка решиться ему на такое. Ермилов и умом и духом наделен, но предан, для меня он яко брат единокровный. Хотя… Ох, не ведаю. Скороходов же есаул молодой и лихой, мог бы сманиться, обаче умом не блещет. Не скропает такое. Через Бутакова аще ли? Зело мудрено под носом воеводы козни плести. Есть и есаул Копыто — тот обманет. И ума хватит и людей и духу. Обаче он в Маковске ин на два острога такое не провернешь.
— Да-а, — протянул Степан, — выходит коегаждый может и не может, голову поломаешь, дядя. Ин боле никому не с руки?
— Мочно и с другой стороны — на воеводу належают. Обаче сие убо деяние станется куда серьезнее.
— А ежели сам, дядя?
— Воевода?
Степан кивнул. Карамацкий хищно улыбнулся, что означало крайнюю степень ярости.
— Ин я дознаюсь! Доберусь до той змеюки, кто бы он ни был! Во-то она у мя сегда пожалеет!
Настоятель Богородице-Алексеевского монастыря архимандрит Варлаам был не в духе. Сказывали ему, что воевода прибудет поклониться Казанской иконе Божией Матери и за последующим благословением пред вечерней, а прибыл ажно на три часа раньше, когда Варлаам сытно отобедав полюбившимся ему в пост новым маньчжурским блюдом на русский манер — пельменями из тончайшего теста с начинкой из осетровой икры, только прикорнул в своей скромной шестиоконной келье в мансардном этаже притчева дома.
Едва Варлаам погрузился в приятный сон, как перед ним возник упитанный келарь Автандил и принялся трясти его, заунывно повторяя:
— Батюшка Варлаам, батюшка Варлаам, батюшка Варлаам, ба…
Варлаам уже поняв что к чему заревел, отвернулся к стене, швырнув в келаря бархатной подушкой и снова стал погружаться в дрему, но не тут-то было.
Автандил ухватил его теперь за ногу и принялся снова трясти, повторяя свое заунывное про батюшку.
Смирившись с реальностью, Варлаам сел, перекрестился. В келье было жарко натоплено. Потребовав у келаря кувшин холодного квасу, настоятель босиком пошлепал по чисто намытому монастырскими холопами полу в ризницу.
Чувствовал он себя отвратительно — мало того, что не выспался, так еще пробудили его в таком прескверном состоянии, когда все кругом противно, да к тому же донимают проклятые изжога и отрыжка. Он знал, что воеводу заставлять ждать не стоило, но в одиночку все никак не мог справиться с облачением. Обычно ему помогали с этим четыре помощника-алтарника, келарь пошел искать их, да никого не нашел — во внеслужебный час это было непросто. Алтарники могли убежать к девкам.
— Зови хоть Кузьку, — пробасил хриплым спросонья голосом Варлаам, — тот присно в трапезной под лавкой дрыхнет.
Варлаам справился кое-как с подрясником, подвязал вервия, но натянуть мантию и епитрахиль в одиночку ему было уже не под силу.
Настоятель накинул было мантию и стал шарить в ней своей большой головой, словно кот запутавшийся в тряпке.
В это время отворилась с протяжным скрипом дверь.
— Кузька! Ты?! А ну помоги мне, прохвост!
Позади скрипели половицы.
— Живей, черт!
Тут вдруг каким-то чудом, нашелся отворот и голова настоятеля вынырнула из криво надетой мантии.
Варлаам закрутил было головой, но тотчас вздрогнул, рука непроизвольно дернулась осенить себя знамением, но вряд ли бы это ему удалось — шеи настоятеля коснулся кончик лезвия сабли, а державший ее демон со страшно дергающимся лицом приложил палец к губам:
— Ш-ш-ш….
Иван Иванович Дурново до конца не ведал на что рассчитывал. Хотелось ему испросить хотя бы у кого совета. Но у кого испросишь, если ты сам — воевода? Может быть, он не самый сильный воевода, но уж точно не самый глупый. По крайней мере он так считал. Просто ему не повезло. Да в конце концов разве не знал он ответа? А ежели и знал — где взять чуть-чуть везения, немного лихости, коей всегда недоставало его характеру и, пожалуй, благословения? «Зело много думаешь ты, Ваня, такожде и передумать мочно», — говорила ему иногда жена.