Пятидесятник отошел, сломал печать, развернул, стал читать. Выражение непроницаемого лица его никак не менялось, но закончив читать, он махнул казакам у коновязи.
Прибежали два крепких коренастых казака разбойной наружности.
— Доставить, Терентий Михалыч?
— Коня давай. Самолично доставлю.
Казаки переглянулись.
— Живее!
Степан с ужасом взирал на полковника Карамацкого. Только что страшный пятидесятник со шрамом принес его дяде какой-то серый свиток со сломанной печатью. Тот развернул его и жадно читал, не реагируя на вопросы племянника. Степан заметил только, что дядины глаза потемнели во время чтения, а на лежавшем на столе кулаке его побелели костяшки. Затем Карамацкий встал и улыбнулся, глядя мимо племянника — да так и замер, будто его заколдовали. Никогда таким страшным не видел Степан своего дядю.
Наконец, отмерев, Карамацкий повернулся к пятидесятнику.
— Разве тебя читал еже ов? — спросил он, кивнув на стол, где лежал свиток.
— Нет. — Ответил хмурый пятидесятник.
— Не вздумай никому сказывать, еже поминается там воевода. Уразумел?
— С меня и на дыбе не дознаются, Осип Тимофеевич.
День сегодня выдался солнечный, лютоморозный. Изразцовую печь в коморе Ивана Ивановича растопили по-черному, сам он сидел в богатой соболиной шубе, но ноги все равно прихватывало от окна. Афанасий принес самовар, заваривал как узвар кантонский чай с медом, однако утреннее благодушие воеводы таяло — одиннадцатый час уже, а педантичный Бутаков до сих пор не явился. Хотел воевода помимо важного разговора, словесно приласкать обидчивого заместителя своего — похвалить, как решил тот беспокойство воеводы относительно укрепления острожных стен. Присланные земствами со всего разряда мужики работали споро — за два дня выстроили три яруса новых мостов у южной стены, сделали подпорки тынам, укрепили железом. Так и за неделю управятся — одной головной болью меньше.
Выпив две кружки цинского напитка, воевода позвал Афанасия.
— Не пришел ли Бутаков?
— Не пришел, Иван Иванович.
— А кто гремит внизу?
— То Григорий крыльцо чинит.
Тут вдруг за окном раздался истошный женский визг.
Иван Иванович вскочил, бросился к окну — если прижаться правой щекой к самому краю, то можно увидеть часть двора Бутакова и край его избы. Там творилась какая-то суета — бегала дворня, кричали, мелькали зипуны, валенки.
У воеводы похолодело в груди, он бросился к дверям, скатился на первый этаж по лестнице, выскочил в мороз, тотчас на него чуть не упали бежавший следом Афанасий и рындари.
На дворе письменного головы образовалась толпа: дворня, казаки, караульные, кружили-лаяли собаки.
Завидев приближающегося воеводу все стали бросать на него испуганные взгляды, расступаться.
— Что такое? — строго спросил Иван Иванович и тут на него выбежала жена Бутакова — Прасковья, с непокрытой головой, волосами развевающимися на бегу, словно у медузы Горгоны, перекошенным от ужаса белым лицом и домашнем платье в такой лютый мороз — она напугала воеводу.
Она принялась что-то кричать, но Иван Иванович ничего не понял. Ее оттащили от воеводы, а сам он уже подошел ко двору. Все смотрели на него.
— Где Семен Федорович? — спросил он.
Двое мужиков указали на распахнутую дверь избы.
Воевода двинулся туда.
У дверей стоял старик Федосеев, приказчик Бутакова.
— Не ходил бы ты, Иван Иванович.
Воевода на секунду остановился, поглядев на него, затем нахмурился и быстро поднялся по крыльцу. В нос ударил запах бойни. Бутаков прошел первую горницу, шагнул направо, где располагалась комора его заместителя и замер — на полу лежал обезглавленный Бутаков. Его отсеченная голова покоилась на его же животе, в зубах — серый свиток, измазанный кровью.
Мрачнее тучи вышел из избы Иван Иванович, оттолкнул подошедшего было Федосеева. Толпа спешно разбегалась, пропуская воеводу. У изгороди он остановился, будто пес учуявший что-то, медленно повернул голову налево. Там, в отдалении у ворот сидел на коне Карамацкий в окружении дюжины своих боевых рындарей. Воевода встретился с ним взглядом, тот же приподнял голову, не отводя глаз — смотрел нахально, властно.
Воевода стиснул зубы, зашагал к своим хоромам, на ходу кликнув Афанасьева, крутившегося позади вместе с рындарями.
— Еже, Иван Иванович? — возник перед ним Афанасий, глядя преданными умными глазами.
— Вонми, иди теперя домой, ин еже кто спросит по пути, скажешь захворал, — говорил воевода, поглядывая как Карамацкий со своей гикающе-свистящей ватагой покидает острог, — на деле же бери лучшего коня и тайно скачи в ночь на Волацкую ярмарку, да сыщи там Гегама, что торгует железными яблоками…