— Какие звуки?
Он медлит. Я чувствую: ему хочется выговориться, но в то же время он хочет защитить меня от того, что сегодня увидел. Поднявшись, я снова сажусь на журнальный столик, чтобы быть к нему ближе.
— Я справлюсь. Позволь мне разделить эту тяжесть с тобой.
О'Брайен делает медленный вдох, не сводя с меня глаз.
— Кряхтение и бессвязные стоны. Девушки там накачаны наркотиками.
В памяти вспыхивает момент, когда О'Брайен отчитывал меня, в красках расписывая, что случится, если албанцы доберутся до меня. Сердце болезненно сжимается от мысли, что именно это сейчас происходит с теми девушками, и я начинаю понимать, какой груз вины давит на О'Брайена.
— Это отвратительно, — бормочет он. — Чертовски отвратительно, а я просто прошел мимо, как будто ничего не произошло. Я просто оставил их там.
Подавшись вперед, я снова кладу руку ему на колено, даже не задумываясь о том, насколько это неуместно. Желание утешить его сейчас важнее всего остального.
— Это ради общего блага. Если мы отправим группу захвата, чтобы освободить этих девочек, мы рискнем всем, над чем так усердно работали. Думай о нашей конечной цели.
О'Брайен бросает на меня подавленный взгляд, который я совсем не привыкла видеть на его лице. Он всегда был таким решительным и уверенным во всем.
Я пододвигаюсь на самый край столика, пока мои колени не упираются в его, и перемещаю руку ему на предплечье.
— Дэниел.
Он резко вскидывает голову: на его суровом лице мелькает удивление и что-то еще от того, что я назвала его по имени. Я никогда раньше этого не делала, но мне нужно, чтобы он меня услышал.
— То, что ты делаешь и чем рискуешь, просто невероятно. Ты не предал этих девочек. Нам нужно, чтобы ты завоевал доверие синдиката, и мы знали, что тебя будут заставлять переступать черту. Это не определяет тебя как личность. Ничто из того, что ты делаешь под прикрытием, не меняет того, кто ты есть на самом деле.
Вина в его темном взгляде начинает немного отступать, затем он кивает.
— Мне нужно, чтобы ты напоминала мне о том, кто я.
— Буду. Каждый чертов день, если потребуется.
О'Брайен сдвигает руку, берет мою ладонь в свою и крепко сжимает.
— Спасибо, Джей Джей.
— Для этого я здесь.
О'БРАЙЕН
Подзарядившись вчера вечером рядом с Джей Джей, я готов пройти проверку, и на этот раз я готов ко всему.
— Он задолжал нам за месяц посещений массажного салона. Две тысячи четыреста баксов, — говорит Джозеф, хотя эта информация и так есть в папке, которую мне дали. — Выбьешь из него не меньше этой суммы.
Кивнув, я толкаю водительскую дверь и выхожу из машины.
Он обычный насильник. Он заслуживает того, чтобы из него выбили все дерьмо.
Чувство вины за то, что я бросил девушек, все еще терзает меня, как горький коктейль. Я распахиваю дверь в туристическое агентство и, не обращая внимания на протестующую секретаршу, врываюсь в кабинет Глена Миддлтона.
Он удивленно смотрит на меня, и кровь отливает от его лица. Я так идеально вжился в роль албанского солдата, что мне даже не нужно представляться.
— Я заплачу. Мне просто нужна еще неделя, — говорит он, и в его голосе сквозит паника, пока он торопливо вскакивает на ноги.
Не имея ни малейшего желания гоняться за этим ублюдком, я огибаю стол и толкаю ногой его в грудь. Он отшатывается к стене, широко расставив руки, чтобы удержать равновесие. Думая о девушках, которых этот ублюдок использовал, я наношу первый удар, и хруст его носа не приносит мне никакого удовлетворения.
Мне плевать на эти деньги, но, я знаю, что не могу вернуться с пустыми руками.
— Ты заплатишь прямо сейчас, или я тебя убью, — рычу я.
Этот ублюдок снова пытается умоляюще на меня посмотреть. Я хватаю его за выцветшую грязную рубашку, дважды бью кулаком по лицу и предупреждающе смотрю на него.
— Повторять не буду.
Я жду три секунды, затем отвожу руку для нового удара, и это заставляет его завизжать: — Левый ящик! Левый ящик!
С силой впечатав его в стену, я подхожу к столу и нахожу в нем ящик для наличных.
— Где гребаный ключ?
Он судорожно достает его из кармана и протягивает мне дрожащей рукой. Вырвав ключ, я отпираю ящик и выгребаю оттуда все деньги.
— Я должен только две тысячи четыреста, — начинает протестовать он.
Судя по пачке купюр, здесь точно больше пяти тысяч.
— Считай остаток процентами.
Когда он открывает рот, чтобы возразить, я снова впечатываю его в стену и наношу жестокий удар под дых. Как только я отступаю, он оседает на пол, как кусок дерьма.