— Простите, Яков Карлович, я вас не совсем понимаю… — сдавленно, откуда-то из глубины горла проскрежетал отец.
— Думаю, вам придётся всё же отменить помолвку, а все вопросы с Крамскими я беру на себя. Не переживайте, расходы на свадьбу я также беру на себя, но свадьба шумной не будет, позовём только самых близких. Надеюсь, вы счастливы, Игорь Семёнович, что ваша дочь оказалась под моим надёжным крылом? Я со своей стороны искренне надеюсь на ваше благословение.
Последнее предложение Яков произнёс подчеркнуто твёрдо, понизив при этом голос. Саша не могла различить, нервничает ли её названный жених, но что она понимала отчётливо, так это то, что ей не стоит нервничать, когда он рядом. В глазах отца хоть и плескались остатки ярости, но им на смену уже приходил страх и стремление отдать дочь кому угодно ради выгоды. Саша знала, что отец держится за свои табачные лавки как утопающий за верёвку, поэтому в душе у старика развернулось настоящее противоборство: бой совести с алчностью. Отец взвешивал Гейдельберга с Крамским как торговка овощами в бакалее. И кажется, Гейдельберг этот бой выиграл.
— Но, Яков Карлович, поймите, честь нашей семьи будет подпорчена, если я расскажу Крамским об отказе…
На этих словах Яков звонко и нагло расхохотался. Саша, всё ещё пригвождённая где-то в районе дверного проёма, медленно проскользнула в комнату и опустилась в кресло, равноудалённое и от хохочущего у окна Гейдельберга, и от сидящих на софе ошеломлённых родителей.
— Послушайте, ваша честь здесь никому не нужна. Поверьте мне, отец Крамского завтра о вас и не вспомнит и уже за обедом предложит своему сыночку новую, более выгодную партию. Или вы что, возомнили, будто на вашу фамилию такой большой спрос? Да, предложение у вас, — тут Яков обратил свой искрящий то ли высокомерием, то ли восхищением взгляд на Сашу, — просто замечательное, за такую девушку я лишь могу искренне вас поблагодарить. Но неужели вы решили, что ваши три крошечные лавки, набитые дерьмовым табаком и готовые в любой момент отдать Богу душу, делают из вас важного человека с большой фамилией? Вы держитесь на плаву только потому что я так решил. Поэтому выбейте из себя спесь и идите пересчитайте ещё раз свои три копейки, а ещё задумайтесь над каждым своим движением, как бы не пришлось потом жизнь свою склеивать заново из пыли. А за Володю не переживайте, он помучается, перебесится, найдет себе новую невесту, вы у него не первые. Перед Сашей я вчера объяснился, рассказал, что давно влюблён в неё, оказалось, что мои переживания взаимны. Я искренне обрадовался, думаю, и она тоже. Теперь лишь молю Бога и вверяю себя в его руки в ожидании вашего благословения.
Тишина. Саша, поражённая и оскорблённая высокомерием Якова по отношению к отцу, стала считать про себя. Раз. Сердце больно ударилось о грудную клетку. Два. Назад пути нет: глупо бежать от спасителя, хоть он и оказался негодяем. Три. Немое ошеломление родителей перемежалось лишь тихими всхлипываниями матери. Четыре. Взгляд Саши столкнулся со взглядом Гейдельберга: про «замечательное предложение» он говорил искренне.
— Я… я вас понял. Я… — отец снова закашлялся: он был унижен и задет до самой глубины души, но держался стойко. — Я понял. Понял.
— Вы уж меня простите, много работы сегодня. Вам лучше уехать. А завтра мы с Александрой Игоревной приедем к вам и соберём её вещи. Да, она сама изъявила остаться жить со мной с сегодняшнего дня. Всего доброго!
Яков быстрым шагом покинул комнату, оставив Сашу наедине с разбитыми родителями. Мать, разочарованная, совсем не смотрела на дочь, а отец смерил Сашу самым злобным и жестоким взглядом, который она когда-либо видела.
— Соберёшь свои вещи, и чтобы я тебя никогда больше не видел.
Это было всё, что смог вытащить из себя отец. После этих слов он грузно поднялся, держась за сердце, и вышел из комнаты.
Глава 12. Беседа со священником
Когда я говорил с этим глупцом Ключевским, я совсем не думал о Саше. А ведь она всё это время тихонько сидела на стульчике, сгорая от невыносимого стыда. Вероятно, самый большой глупец на свете — это я. Всю прошлую ночь я пытался убедить себя, что затеял это ради Юргена, и ведь отчасти это так и есть. Но отчасти…