— Нет, это не единственная причина. Я зла, хоть и стараюсь пресекать в себе это гнетущее чувство. Я расстроена разговором с сестрой, ваши домочадцы не хотят меня принимать. Это всё на меня навалилось тяжелой глыбой, вот я и не сдержалась.
Я подошёл ближе к девушке и перехватил книгу, которую она опасно вертела в руках. Волосы её были взлохмачены, а несколько прядок даже выбились на лоб. Глаза блестели, но не из-за слёз, а из-за нервного возбуждения.
— Что вы имеете ввиду, говоря, что мои домочадцы не хотят вас принимать?
Видимо ощутив излишнюю близость между нами, Александра манерно отвернулась от меня и направилась к окну.
— Они все говорят со мной на немецком, будто издеваясь. Английский, французский — эти языки я знаю, но немецкий!.. Я могу различить лишь пару слов, всё остальное — истинное мучение для меня.
У меня затряслись руки от немой злобы. В ночь, когда Саша появилось в моём доме, я общался с прислугой и строго наказал: отношение к Александре должно соответствовать отношению к моей жене. Я мысленно отметил, что при первом же удобном случае устрою всем выволочку.
— Понимаю, для вас это сложно. Но вы простите их, для моих людей разговоры на немецком языке — их прямая обязанность и привычка. Я поговорю с ними, но и вы постарайтесь держать себя в руках. Моя библиотека — не свалка, а собрание очень и очень дорогих книг, которые частично достались мне от моего отца. Относитесь к ним, пожалуйста, с уважением.
Саша через плечо оглянула мои книги глубоко вздохнула. Затем она неловко посмотрела на меня, боясь пересечься со мной взглядом.
— Простите меня. Это очень некрасиво с моей стороны. Позвольте мне здесь прибрать всё по местам, а затем я уйду к себе.
— Я вам помогу, — произнёс я, хватаясь за ту же книгу, что и она, — понимаю, с собой иногда бывает трудно справиться. Поэтому, давайте мы с вами договоримся, в следующий раз, когда вы захотите разгромить мой дом — зовите меня, я отвезу вас в поле покататься на лошадях. Буревестник вас заждался, верхом вам будет проще выпустить пар.
Саша одарила меня самой искренней и нежной улыбкой из всех, которые я когда-либо видел. Но грусть и усталость в её глазах никуда не делись, поэтому я решил развеселить её в ближайшие дни во что бы то ни стало.
Глава 19. Воссоединение семьи
Нога совсем прошла, как и бессильная ярость, которую я испытывала днём. Я не стала говорить Гейдельбергу, что Мария не только говорила со мной на немецком, но и на чистейшем русском заметила, что я не задержусь в этом доме, учитывая предыдущее количество его одноразовых любовниц. Меня не интересовали плотские интересы мужчины, но моё самолюбие было сильно задето как минимум тем, что сердце пытается свыкнуться с предстоящим браком, а окружающие ежесекундно напоминают, о его искусственности и фиктивности. Я страшно запуталась, и слова этой женщины совсем не помогли.
Я лежала в своей новой спальне и обессиленно смотрела на потолок. Лето было совсем на исходе, и сквозь приоткрытое окно прорывался холодный сентябрьский ветер. Мой взгляд зацепил перевёрнутое зеленовато-голубое небо, кудрявившееся белой пеной облаков. Вдруг, на стене мне попался маленький овальный портрет, обложенный серебристой рамкой. Я села на кровати и поняла, что смотрю на женскую фигуру. Судя по состоянию картины, выполнена она была лет двадцать назад. На меня глядела симпатичная молоденькая девушка со светлыми волосами и голубыми глазами. От всех прочих девушек её отличало небольшое алое родимое пятно на правой щеке. Наряд её был очень непривычен даже не в силу времени, кажется, девушка эта была немкой. Чей это был портрет угадать было невозможно, потому как нигде на нём не было никаких подписей или инициалов.
Я взглянула на часы: до приезда братьев Гейдельберга оставалось полтора часа. Мои вещи, доставленные из дома, не были ещё разложены, поэтому я решила в свободное время заняться обстановкой своей комнаты. Из всего моего скромного имущества самым дорогим были мои книги, но сборы произошли в такой спешке, что я совсем о них позабыла. А к немногочисленным платьям я не питала особой привязанности, поэтому в шкаф я их повесила со спокойным равнодушием. Вдруг, на дне одного из своих саквояжей я заметила маленькую шкатулку, обтянутую малиновым бархатом. Это были бабушкины серьги: золотые аккуратные капли с ярким малиновым рубином по центру. Она вручила мне их незадолго до своей смерти, и с тех пор я ни разу их не надевала.
Бабушка всегда была моей самой главной и, зачастую, единственной поддержкой . Всё детство мы провели вместе: она рассказывала истории из своей молодости, учила шить и занималась со мной языками. Когда её не стало, часть моей души исчезла, а в сердце образовалась зияющая и ничем не заполнимая дыра. Но время прошло, хоть оно и не смогло до конца залечить боль утраты, оно сменило горе на светлую память.