У меня как раз начиналась проповедь, и, как бы я ни хотел, я не мог подойти к девушке и поинтересоваться, что же так расстроило её. Всё шло своим чередом: заиграл орган, зазвучали привычные песнопения. Паства слушала меня с жадным вниманием, а моё жадное внимание, в то время, было приковано к удивительной паре на последней скамье: кроткой девушке и бешеной девчушке. Мать шептала слова из песнопений вполголоса, по щекам её текли слёзы, а пальцы теребили подол платья. Дочь же широко всем улыбалась, хвастаясь своими очаровательными ямочками на щёчках, и игриво цокала языком.
Служба подошла к концу, и я не смог сдержаться и ринулся к двум необычайным гостьям. Девушка совсем не удивилась, что я подошёл к ним, а даже с надеждой вскинула на меня взгляд.
— Святой отец, мы к вам издалека, — начала было она, и я тут же замер от удивления.
— Святой отец, нам вас рекомендовал господин Бёттхер, он сказал, что в вашей церкви нужны судомойки. Если же у вас места заняты, я готова взяться за любую работу! Я могу стряпать, могу стирать, могу убираться, могу делать всё, только, молю вас, возьмите меня на работу…
И я взял её. Мы выделили ей место в монашеском доме, где сразу же юная Гретхен навела порядки. Элизабета, её мать, работала в кухне и, я скажу вам, готовила настолько замечательно, что все наши бывшие работницы могли бы позавидовать её таланту. Я пытался разговорить её как мог, но она ни в какую не раскрывала секреты своей жизни. Девушка стойко отмалчивалась, одаряя меня лишь шаблонными фразами, а я продолжал изнывать от любопытства и нетерпения. Но всё выдала девочка.
Однажды вечером, когда я что-то читал в своей келье, я сквозь окно увидел скучающую Гретхен, слоняющуюся по лужайке и волочащую за собой самодельную газетную куклу. Я подозвал девочку в свою келью, намереваясь вручить ей свежевыстроганного и приготовленного специально для неё деревянного паяца. Гретхен очень привязалась ко мне за эти несколько месяцев, да и я, признаться, тоже привязался.
— Гретхен, посмотри, что я сделал для тебя.
Девочка покорно забрала из моих рук паяца и нежно обняла его.
— У него такие же голубые глаза, как у меня и у папы. Я его никогда не видела, это мне мама рассказала.
— А что же с ним случилось, с твоим папой?
Гретхен сжала губы в тонкую линию и опустила голову. Она принялась шаркать ножкой по полу, и я понял, что спросил лишнего. Однако девочка спокойно, но безрадостно ответила:
— Он с горел в пожаре и сейчас живёт на небе. Я его никогда не видела и мне от этого грустно.
Мы замолчали: она, изучая подаренного паяца, и я, потеряв дар речи от услышанного. Я больше не задавал вопросов, и Гретхен ушла, не зная, о чём со мной говорить. Всю следующую неделю я искал поводов поговорить с Элизабетой, но та настойчиво избегала меня, будто зная, какой разговор состоялся у меня с её дочерью. Я не хотел настаивать, потому что знал, что моё упорство может испугать девушку, а этого мне совсем не хотелось.
Дни бежали, и я замечал, что Элизабета будто слегка оттаяла ко мне и к окружающим. Она стала чаще смеяться, чаще разговаривать со мной, чаще проводить со мной время. И, конечно же, я влюбился.
Глава 26. Уроки немецкого
— Я нырнул в омут с головой, — печально вздохнул священник, склонив голову, — а она меня отвергла.
В те дни, недели, месяцы я прошёл через страшный ад, испытание на прочность собственной веры. Страсть терзала меня ночью, днём же меня терзал мой рассудок. Мне снились жуткие порочные сны, я просыпался среди ночи от этих кошмаров и долгие часы молился, стирая колени возле креста. Но вымолить свои грехи у меня не вышло, и Господь решил наказать меня.
В роковую ночь, это было лето, одно из самых засушливых за век, я вновь не мог уснуть, мучаясь от своих мыслей. Как только я всё же смог забыться беспокойным сном, из вязкой пелены воспалённых грёз меня вырвал громкий мужской крик. Он кричал что-то про огонь и дым, и я резко вскочил с постели, накинув на себя первое, что попалось под руку. Вы совсем не удивитесь, но я, конечно же, первым делом побежал в келью, где жили Элизабета и Гретхен. Дым ещё не зашёл в ту часть здания, на самом деле, в тот момент я ещё даже не успел понять, что горит. Я стал со всей силы стучаться в дверь, и Элизабета открыла мне достаточно быстро. Девушка уже осознала, что происходит, посему была смертельно напугана, глаза её, ещё не до конца проснувшиеся, блестели от слёз, а в руках она сжимала дочь. Её ладони дрожали, ноги подкашивались, и я решился обнять её. А потом не сдержался и очнулся уже тогда, когда жадно покрывал её мокрое от солёных слёз лицо поцелуями. Комната потихоньку заволоклась дымом. Я подхватил девушку за талию, и мы выбежали на улицу.